— Начинаем, — сказал он, когда я вошёл в тренировочный зал ровно в семь утра.

Стиль Барсукова. Минимум слов, максимум дела.

Зал уже был хорошо мне знаком — тот самый, где тренировался отец. Укреплённые стены, поглотители на потолке, свежие плиты на полу — после тренировок девятиранговиков их меняли с регулярностью шин на ралли. Усиленный двухслойный артефактный барьер по периметру. А позади него в углу — стойка с водой и внушительной стопкой полотенец.

Барсуков стоял в центре зала — в тренировочных штанах и простой футболке, с незажжённой трубкой в зубах. Лицо — непроницаемое, как у хирурга, готовящегося к операции.

Девятиранговик, подполковник, человек, который тренировал лучших в империи. Ему не нужно было производить впечатление — он знал себе цену. И цену своему времени.

— Четыре стихии одновременно, — скомандовал он. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — десять секунд. Приступайте.

Без разминки, без преамбулы. Сразу ныряем на глубину.

Мне это даже нравилось. Барсуков не щадил своих учеников, он проверял их на прочность. Как врач, который не спрашивает, где болит, а сразу нажимает туда, где больнее всего.

Я закрыл глаза, выставил перед собой руки и начал собирать стихии.

Земля отозвалась первой. Привычная, родная, как родной дом. Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой — ровной, плотной, без единой трещины. Замковый камень встал, как влитой. Земля — моя сильнейшая стихия. Здесь я ни на секунду в себе не сомневался.

Барсуков коротко кивнул. Дескать, принято, здесь всё ясно.

Следом я призвал огонь. Над аркой вспыхнул свод — раскалённая дуга оранжевого пламени, стабильная, ровная, как закалённое лезвие. Жар ощущался даже через барьеры.

Ещё один кивок.

Третья стихия. Спираль воздуха начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Метод, который я показал отцу и который он использовал на экзамене. Кокон встал — чуть вибрируя, чуть мерцая, но — встал.

Барсуков чуть прищурился. Не кивнул — но и не покачал головой. Воздух прошёл, но без восторга. Да, с ней у меня было чуть хуже, но планку я держал.

И, наконец, вода. Стихия, которую я знал в прошлой жизни лучше, чем собственное отражение, — и которую в этой почти не трогал. Праправнук с ней не дружил, в отличие от меня.

Я потянулся к ней. Разумом, памятью я знал всё: поток, давление, направление, контроль плотности, формирование щита. У меня за плечами была жизнь, сотни артефактов, тысячи часов работы с сапфирами и аквамаринами. Теория — безупречная.

Но руки Александра не отзывались.

Водяной щит начал формироваться — и сразу стало ясно: не то. Рыхлый, нестабильный, как стена из мокрого песка. Вода не слушалась — не потому что не хотела, а потому что тело не привыкло с ней обращаться. Энергетические каналы для водяной стихии были как новая дорога, проложенная, но не утоптанная. Мозг посылал команды — тело исполняло их с задержкой, неточно, приблизительно. Как новый работник, которому объяснили задачу, но который ещё не набил руку.

Всего три секунды — и щит начал расползаться. Концентрация на четвёртом элементе сбивала остальные три — земляная арка дрогнула, огненный свод мигнул, воздушная спираль потеряла ритм.

Всё рухнуло. С грохотом, паром и каменной крошкой. М-да…

Барсуков стоял в облаке пыли, невозмутимый, как гранитный утёс.

— Ещё раз, Александр Васильевич.

Вторая попытка оказалась успешнее. Водяной щит продержался пять секунд, прежде чем расползся. Третья — семь. Четвёртая — снова пять: усталость начинала грызть резерв. Пятая, шестая, седьмая превратились в качели. Тело привыкало, но медленно. Мучительно медленно.

За час с меня сошли семь потов. Рубашку можно было выжимать, руки дрожали от переутомления. Стихийный резерв был почти исчерпан. Каждое движение давалось с усилием, как будто воздух вокруг стал густым, как мёд.

Но всего за одно занятие я видел прогресс. К концу часа водяной щит держался девять секунд, а четырёхслойная конструкция — шесть. Не десять, которые требовал Барсуков. Но это было гораздо лучше, чем в начале.

— Хватит, Александр Васильевич, — сказал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Конструкция — та, что осталась, — осела мягко, как суфле. Даже разрушение было контролируемым — и это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Барсуков протянул мне бутылку воды. Я выпил залпом — полтора литра, как верблюд после перехода через пустыню. Утолив жажду, я опустился на скамейку у стены. Барсуков встал напротив, всё так же с незажжённой трубкой в зубах.

Барсуков думал — я видел это по его глазам: прищуренным, сосредоточенным, как у снайпера, оценивающего дистанцию.

— Огонь и земля, — наконец произнёс он, — вопросов не вызывают. Высокий восьмой, может быть, низкий девятый. Не мне судить потолок, но уровень отличный. Воздух — хватит на восьмой с запасом. Не роскошным, но достаточным.

Пауза. Трубка перекочевала из одного угла рта в другой.

— Вода — ваша главная проблема. Ваш ум всё понимает. Я вижу — вы пытаетесь делать правильно, и технически ваши попытки — грамотные. Но тело не выносит нагрузки четырёх стихий. Энергетические каналы ещё не привыкли. Это как заставить правшу писать левой рукой: голова знает буквы, а рука рисует каракули. Нужно время и тренировки. Много тренировок, Александр Васильевич.

— Месяца хватит? — спросил я. Прямо, без обиняков. Барсуков ценил прямоту.

Он помолчал. Долго — секунд десять.

— Если не будете халтурить и геройствовать, хватит. Не нужно пытаться прыгнуть выше головы раньше времени. Ваше тело — не враг, Александр Васильевич. Оно — инструмент. Тупой инструмент нужно точить, а не ломать.

Он быстро набросал программу занятий. Ежедневные тренировки: два часа утром — четырёхстихийные конструкции, основа экзамена, и час вечером — только вода: потоки, щиты, плети, контроль плотности и температуры. Выходной — воскресенье. Наращивание нагрузки — постепенное, на десять процентов в неделю. Не больше.

— И ещё, — добавил Барсуков. — Спать необходимо не менее семи часов. Лучше восемь, но я вашу породу знаю. Ешьте нормально, а не на ходу. Стихийный резерв восстанавливается во сне и при нормальном питании. Лишите организм сна — и через неделю выгорите. А мне потом объясняться перед великим князем, зачем я угробил наследника ювелирной династии и его фаворита.

— Я не фаворит великого князя, — возразил я.

— Вы — Фаберже. Победители императорского конкурса, получившие от великого князя личное разрешение на досрочный экзамен. В моей картине мира это называется «фаворит». Не спорьте с девятиранговиком, Александр Васильевич. Это вредно для здоровья.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что Барсуков был прав: спорить с ним было действительно вредно. Для здоровья. И для самооценки.

Домой я добрался к полудню — мокрый, вымотанный, с руками, которые отказывались держать что-либо тяжелее чайной ложки. Штиль помог подняться по лестнице — молча, без комментариев. Идеальный человек: видит, что хозяин едва стоит на ногах, и просто подставляет плечо. Без вопросов, без сочувственных взглядов.

Я ожидал найти дома тишину — или, в крайнем случае, Лену в комнате за ноутбуком. Вместо этого нашёл всю семью в гостиной. Всеобщее волнение электризовалось в воздухе.

— Что случилось? — спросил я, хотя по глазам отца уже понял: случилось нечто хорошее. Или, по крайней мере, важное.

Василий протянул мне конверт — большой из плотной кремовой бумаги, а на нём государственный герб, тиснённый золотом, и сургучная печать — тёмно-красная, с двуглавым орлом.

Министерство Императорского двора.

Конверт был уже вскрыт. Я осторожно достал письмо.

Гербовая бумага. Каллиграфический почерк — не машинный, а ручной, что само по себе говорило об уровне. Формулировки — те самые, которые не менялись поколениями: