От него плеснуло глубинной виной, даже стыдом, и смирением, и болью. Через прикосновения считывалось лучше — и, значит, она угадала, что есть в нем и темные пятна. Да и странно было бы, если бы их не оказалось.
— Я, — сказал он спокойно, и хорошо, что она ощущала весь тот вал чувств, что поднялся в нем. — Узнавала про меня, Церсия?
— Да, — ответила она. — Хотя я и сама могла вспомнить твое имя, но не вспомнила. В декабре про это весь мир говорил.
— Это хорошо, что узнавала, — он усмехнулся. — Тогда ты должна знать, что я кровью смыл этот проступок. И что делал я это в традиции своей страны и из верности своей стране. Но я был неправ. И это заставило меня понять, что традиции не должны заменять разум.
— У нас говорят, что предавший однажды предаст дважды, — заметила она.
В нем полыхнула ярость, и показалось, что он сейчас схватит ее руку, так и лежавшую у него на плече, сделает ей больно. Для этого она и говорила.
Но и тут он стерпел.
— Зачем ты пошла со мной сюда, если уже и рассудила, и вынесла приговор, Церсия?
Она помолчала. Вновь сдвинула руку выше, по мощному бугристому плечу к шее, и Ровент выдохнул, замерев. Только глядел так, будто в драку кинуться готов.
— Матушка гневается, когда не принимаешь ее дары, — проговорила она тихо. — Но как принять то, что мы такие разные? Что наше различие и прошлое может сделать нас обоих несчастными, а дом наш — полем боя? Ты непрост, но и я непроста, Ольрен. Ты привык быть всевластным хозяином, и я так же. Если ты и уступишь поначалу, то потом натура твоя будет брать свое. И я не смогу покоряться и подчиняться.
Сквозь желание пробивалась и злость, и азарт, и задумчивость.
— Но мы оба обучены держать слово и хранить верность, — ответил он рычаще. Взял ее ладонь и положил себе на сердце, и ее вдруг окутало теплом: столько уязвимости было в этом жесте. — И мои ошибки только убедили меня в том, что это и есть высшая ценность. Мы сможем договориться, Церсия.
Она помолчала, слушая его сердце. Он ждал ее ответа.
— Повтори мне то, что ты предложил, после войны, — проговорила она наконец. — Сейчас я на службе и решаю головой, а не сердцем. Выдержишь время, не остынешь, не окажется, что плотское это горение, а не сердечное, тогда я тебе и дам ответ. А сейчас уходи, Ольрен.
Лариди потянулась и коснулась его губ губами — и он от изумления качнулся назад, но тут же обхватил своими ручищами, притянул к жаркому телу и тоже поцеловал, глубоко и жадно. Подхватил ее, как пушинку, приподнял, заставляя обвить ногами бедра, развернулся, прижимая к дереву спиной и купая ее в цунами своего вожделения. И так хорош был этот поцелуй, что она, так и быть, не стала ронять его на землю или ломать руку за дерзость. Она была права — касаться его было горячо и приятно. И если он ощущал себя пятнадцатилетним пацаном, то она себя — девчонкой, впервые нырнувшей на глубину моря и доверившейся мощи стихии.
— Я тебя до лагеря провожу, — сказал он, когда она все же положила руку ему на губы, останавливая, и отстранилась. Берман опустил ее на землю, отступил, хотя далось это ему очевидно тяжело. — Да не сверкай так глазами, женщина. Не потому, что думаю, что ты слабая, а потому, что побыть с тобой лишнюю минуту хочу.
И на обратном пути, поглядывая на спутника, слушая, как рассказывает он о недавнем бое, Лариди думала о том, как же это все случилось с нею. И только уже выходя из леса, вспомнила о том, что Матушка всегда любила повеселиться.
— Идут? — спросила сержант Акирос, пожевывая сладкую травинку. Увидела бы подполковник — отругала бы, что в патруле лишнюю секунду на выплюнуть потеряет, если кто нападет. Но как не сорвать, как в детстве, и не сунуть в рот?
— Вроде бы да, — ответила напарница, синие глаза которой горели от любопытства. В почти наступившей темноте лес плохо было видно. — Ох и упорный же! И что она думает? Брала бы в мужья обоих!
В лесу хрустнула ветка, старшая поспешно сплюнула травинку, и они пошли дальше патрулировать, вдыхая запах каши с мясом, что готовилась на ужин. Сейчас к ней примешивался явственный запах запекаемой дичи.
Однако сержант все же покосилась на лесок — и сначала увидела, как из темноты появляется пес тер-сели. А в десятке шагов за ним — как неспешно и даже как-то величественно ступает меж деревьев подполковник, чуть повернув голову к спутнику. Так, словно она не в военную форму была одета, а в приличествующую ей тунику аристократки. Берман, мощный, одетый в гъёлхт, босой, что-то говорил ей, и она слушала, спокойно кивала.
— Мне брат короля все равно больше нравится, — шепотом призналась сержанту молодая серенитка. Брат короля был позавчера. — По нему понятно, что хоть послушный и добрый муж будет. А этот что? Этот сразу видно, проблем доставит.
— Тише ты, — шикнула на нее старшая. — Ты забыла, что у берманов звериный слух?
И правда, спутник подполковника повернул к патрульным голову и посмотрел так тяжело, что так и захотелось дать в морду.
Но они молча наблюдали, как провел он Лариди к ее дому. Что-то сказал, склонившись к ней. И, посмотрев некоторое время на закрывшуюся дверь, обернулся медведем и понесся обратно в лес.
— А не уедет ли она к нему в Бермонт? — все же вырвалось у сержанта, и она тут же прикусила язык — не стоило сплетничать о командире.
— Разве ивма́трикс это позволит? — изумилась младшая.
— Подполковник — герой войны, — весомо ответила сержант. — Как решит, так и будет. Но что она решит?
И они обе покосились вслед унесшемуся в лес медведю.
Хотя к берманам за прошедшие недели серенитки и привыкли, тем воительницам, кто пришел в Инляндию уже после боя богов, сложно было понять и принять превосходство мужчин и то, что армия здесь была почти сплошь мужская.
Но все они больше месяца назад поступили под управление командующего Майлза, а тот переформировал ударные отряды под новую задачу — быструю зачистку территории Инляндии, а затем и Блакории, присоединившись там к сводной бермонтско-блакорийско-рудложской армии. И теперь в одном батальоне под командованием старших офицеров, таких, как Лариди, которые и отчитывались в штаб, и ставили задачи, вместе находились и инляндцы, и берманы, и серенитки, и эмиратцы. И приходилось им всем с их разными традициями и менталитетом притираться друг к другу.
Было это сложно, несмотря на жесткую дисциплину, установленную офицерами. Берманы позволяли себе смешки и выпады в стиле «иди ко мне в жены, красавица, согрею» в адрес серениток, те — недоумение и уничижительные комментарии в адрес берманов. Доходило пару раз и до мордобоя — к чести оборотней, сами они женщин не били, но после того, как те их знатно поваляли, начали все же смотреть с уважением. А то и подходить и предлагать спарринги — из любопытства.
Эмиратцы так и вовсе на дев-стрелков смотрели с ужасом и чуть ли не охранные знаки делали. Привыкли, конечно, постепенно. А инляндцы так привыкли к разнообразию, что только посмеивались.
— У нас король — змей, — говорили они, — нас ничем не проймешь.
Ну или причиной была знаменитая на весь мир сдержанность местных.
Но совместный быт, продвижение по лесам цепочками по три-четыре бойца — пара штурмовиков, огнеметчик или маг и прикрывающий их стрелок, — как и боевые задачи все же заставили бойцов друг к другу притереться, перемешаться. Познакомиться, начать пусть не понимать, но хотя бы принимать друг друга. Говорили между собой на рудложском — этот язык знали все. Продвижение было быстрым и расслабленным: редко когда приходилось вступать в бой, выкуривая окопавшихся на каком-нибудь хуторе или спрятавшихся в лесу иномирян, о которых доносила военная разведка. Считай, и не было тех стычек. Разве что с инсектоидами, попадавшимися то тут, то там, приходилось быть настороже — большинство ранений сейчас приносили именно они.
