Валентина вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась. Обернувшись, она поймала дочь в ответное кольцо рук, прижимая к своей груди так, словно пыталась уместить всю эту непутёвую, шумную, но бесконечно любимую семью внутри себя.

– Манипуляторы вы мои рыжие, – беззлобно проворчала мать в висок дочери, чувствуя, как усталость всего этого долгого дня наконец-то сменяется глубоким, спокойным теплом. – Весь в тебя пошёл. Глаза те же жалобные делала.

Оля тихо рассмеялась, не отстраняясь.

– Но мне ты запретила тогда, а ему нет, – ласково и без тени упрёка сказала девушка.

– Но у него же есть мамуля-помощница, которая всё умеет! – передразнила внука бабушка, сделав голос тоньше, и они обе рассмеялись.

Уважаемые читатели!

Мы, всей своей дружной компанией рыжуликов -манипуляторов (но я не рыжая, к сожалению),

будем очень благодарны, если нажмёте «Нравится»,

«Добавить в библиотеку» и «Подписаться на автора»,

чтобы не пропустить новинки.

Ваш отклик очень вдохновляет.

Спасибо!

6

6

Танин ухажёр, небезызвестное «X Y Й Л *», в декабре отмечал день рождения.

Таня пригласила Олю.

Оля пришла.

Оля ушла.

Не одна.

Богдан. Запах его парфюма Оля почувствовала, но так и не смогла распознать – тяжёлый, сложный шлейф с нотами ароматической смолы и табака был совершенно чужд тем легкомысленным компотикам, что продавались на её работе. Внутри приятно ёкнуло:«Значит не дешёвый, точно из дорогого магазина»

Но не только парфюм, он весь был как из дорогого магазина, заставляя женщин оборачиваться и провожать его долгим взглядом. Высокий, с широкой спортивной спиной и чётко очерченными плечами, он держался так, будто весь мир принадлежал ему, а он просто милостиво в нём существовал.

Одежда сидела на нём безупречно. Не просто дорогая, а подобранная с тонким вкусом: тёмно-синий кашемировый свитер подчёркивал ширину плеч, брюки идеально скроены, ботинки из мягкой кожи блестели в свете ламп. Черты лица чёткие: прямой нос, волевой подбородок с едва заметной ямочкой, скулы, будто выточенные скульптором.

Но главное – взгляд. Его глаза, холодные и проницательные, скользили по окружающим с лёгким оттенком превосходства, но стоило им остановиться на Оле, как в их глубине вспыхивал острый, хищный интерес.

Богдан его не скрывал, и в нём не было ни намёка на романтичную увлечённость. Он разглядывал Олю так, словно она была желанным трофеем: его глаза задерживались на изгибе её талии, скользили по линии бёдер, впивались в ярко-очерченные губы. В каждом движении читалось неприкрытое вожделение. Он буквально пожирал её взглядом, представляя, как прижмёт к себе, как её огненно-рыжие локоны рассыплются по её плечам, как она запрокинет голову, открывая тонкую шею, когда он поцелует её в сочне розовые губки, что так и просятся на грех, как затуманится взгляд её озорных зелёных глаз. В его улыбке таилась не нежность, а предвкушение, и он уже мысленно примерял на неё роль не спутницы, а объекта страсти, той, кого хочется взять, завладеть, подчинить моменту без лишних слов и сантиментов.

В свои выходные, после того, как забирала сына из сада, Оля отпрашивалась у мамы «погулять». Она ещё не рассказала о появлении в её жизни постоянного ухажёра, боялась спугнуть хрупкую удачу и решила признаться лишь тогда, когда сама будет уверена.

Единственное условие, которое выдвинула мать, исключающее любые торги – ночевать дома. Всегда! Ни у каких подружек, дружков, приятелей, знакомых. Нигде и никогда. Только дома. Оля выполняла условие безукоризненно.

По прошествии пары недель Оля ещё не понимала, влюбилась или нет, но Богдан ей определенно очень нравился. А она ему, по его словам, просто сносила крышу.

Когда она в шутку кокетливо заявила тому полицейскому в участке (имя которого она вспоминала, только когда сын о нём упоминал, а упоминал он всё чаще, ему очень хотелось снова увидеться с дядей Гр-ришей) о том, что способна очаровать мужчину в чём угодно, она не лукавила. Это было чистой правдой. Олечка была чудо, как хороша.

Богдан не уставал ей об этом напоминать. Он влюбился, как мальчишка-подросток влюбляется в плакат с красивой девушкой, который висит в комнате его старшего брата, куда вход всегда запрещён. А теперь эта девушка сидит у него в машине, лежит на смятом шёлке постели в номере отеля, который он снимает, самый лучший, специально для них, сидит у него на коленях и позволяет себя целовать и делать с собой абсолютно всё.

Он и искал вот такое, чтобы в постели как актриса определённого жанра, зажигалка и бесстыжая оторва, а вне постели как самая красивая картинка. Богдан снисходительно относился к тому, что «картинка» часто хотела поговорить, и терпеливо приучал её меньше говорить и больше двигаться. Для Богдана идеальная женщина должна была звучать стонами, а не монологами.

Ёлку Лисичкины нарядили уже в середине декабря. По их меркам – ещё долго продержались. Тимоша вообще порывался в октябре, когда полетели первые снежинки.

Бабушка с внуком провели ревизию всех ёлочных игрушек. Безжалостно выбросили даже те, что были с совсем маленькими сколами на краях и обновили ассортимент, купив больше шаров и сосулек. Мишура была ещё сносной, её решили не менять и украсить тем, что есть.

Гирлянды повесили аж две штуки, чтобы ёлочка горела в прямом смысле, как разноцветный пожар.

Тимоша вместе с подросшим Перчиком как два котёнка ползали под ёлкой. Они могли долго сидеть и завороженно смотреть как красиво мигают огоньки и свет отражается в игрушках. На руках у мальчика Перчик вёл себя образцово-показательно: затихал, млел и мог даже задремать от тепла. Но стоило только выпустить…

Уже пострадали обои на кухне, не критично, но факт. Валентина стерпела, Оля убедила, что и так давно пора обои менять.

Ковёр на полу попахивал влажными диверсиями, при сухом и чистом лотке. Валентина скрипела зубами, а Оля искала самое лучшее средство для чистки и от запаха, чтобы раз и навсегда.

Когда несколько пакетиков с бисером, которые Валентина не заметила и оставила на кухонном столе, были безжалостно распотрошены, в доме повисла гнетущая тишина, не сулившая ничего хорошего. Оля, как Золушка, до глубокой ночи отделяла бледно-розовые бисеринки от бледно-жёлтых. Тогда Тимоша только восхитился Перчиком, прозвав его ещё и Попрыгунчиком, за то, как он оказывается ловко может запрыгнуть на стол.

Но в день, перед самым Новым годом, когда всё семейство уставшее и потное, но румяное и довольное вернулось с катаний с горки, а встретила их распластанная по комнате ёлка, стало ясно уже всем, даже мальчику, что Перчик-диверсант ищет нового хозяина.

Рыжулики пошли на хитрость. Не стали давать объявление в интернет, так как была большая вероятность, что очень быстро новый хозяин появится, а отдавать Перчика неизвестно кому очень не хотелось.

Решили действовать по старинке. Распечатали бумажные объявления и пошли расклеивать на близстоящие столбы. Клеили без энтузиазма, скотча тратили немного, чтобы ветер сорвал и унёс каждое объявление.

– Может, Сюзанне отдадим? Она хорошая девочка, – предложила Оля.

Они неспешно возвращались домой, через парк, и перебирали в голове варианты Тимошиных одногруппников из детского сада, которые гипотетически могли бы принять такой дар.

– Она говорила, что у неё уже тр-ри кота.

– А Косте?

– У него агр… алгер… ларег…

– Аллергия? – догадалась Оля.

– Ага.

– Лёше?

– У него собака.

– Арине?

– Она боится кошек.

И оба, не сговариваясь, грустно вздохнули. План спасения трещал по швам.

Гриша Соколов Новый год не очень любил.

К родителям в это время ездить любил: объесться до отвала маминой оливьешкой и томлёным мясом с картошкой, рассказать отцу самые интересные из дел, что ведутся или уже раскрыты, просто посидеть в своей комнате, где прошло всё детство и подростковые годы.