Но вот что не любил, так это расспросы про личную жизнь. Давно уже было прямым текстом сказано, что он в отношениях только со своей работой. Но родители, а особенно мама, каждый раз пытались выудить хоть какую-то зацепку. Они смотрели так пристально, будто были свято убеждены, что сын привирает ради драматического эффекта, и ну никак не может быть, чтобы у него никого не было.
Особенно раздражало сравнение с его старшим братом, вот к кому вопросов не возникало. В третий раз женат, четверо детей, и ипотека за квартиру выплачена, и машина сменилась на класс выше, и бизнес цветёт, и родители довольны. И хрен бы с ним. Гриша не его брат. Гриша – это Гриша. Самостоятельная боевая единица.
Объективно, именно в новогоднюю ночь происшествий случалось чуть больше обычного. Люди мешали алкоголь, хватались за ножи, лезли на обледеневшие крыши ставить антенны. Алкоголь и острые предметы делали своё грязное дело, обеспечивая отделу внеурочные часы.
Острее всего он ощутил свою нелюбовь к этому празднику именно сейчас.
«Сам же выбрал одиночество и чего изводить теперь себя?» – мрачно спрашивал и одновременно укорял он сам себя, смотря в окно, на вечерний город, где в множестве квартир уже светились гирлянды на окнах, разных форм и цветов. А он и ёлку никогда не ставил.
Новый год – семейный праздник. Семья у него была, но создали её его родители, а не он. А он вспоминал, все эти два месяца, как бы не гнал от себя эти мысли, уходя с головой в «глухари», но вспоминал: две рыжие макушки, две пары озорных глаз, две одинаковые улыбки, на которые невозможно насмотреться, и смех одной обворожительной ведьмы.
Гриша действительно был очарован Олей. Зацепило так, что он не мог найти этому рационального объяснения, как ни выворачивал душу наизнанку перед самим собой. Видел всего-то пару раз. Почему она? Почему именно сейчас, когда его жизнь уже давно утрамбована под формат «работа-дом»? И почему никак не забыть?
Неужели правда всё дело в том, что мало опыта общения с девушками? Но ведь и до этого общался, и здоровался, и разговаривал, и красивые они были, и улыбчивые. Он пытался вспомнить, были ли среди них рыжие. Не было. Ну не в цвете волос же дело!
«Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…» именно это и произошло. Гриша не ждал, любовь не спросила разрешения, а сердце Гриши приняло, потому что устало годами работать на холостых оборотах, потому что хотело живого тепла.
Он всё чаще, дома, обычно уже лёжа в кровати, вёл утомительные переговоры сам с собой и убеждал себя:
– Нет. Я не хочу! Мне не надо. У меня работа и мне хватает. Я смогу один.
Но в глубине души, где-то очень глубоко, он уже понимал, что всё это ложь. Он хочет и ему надо. Он понимал, что жить бобылём всю жизнь он сможет, но перспектива этого вырисовывалась теперь не спокойной, а какой-то мучительной и высасывающей все силы.
В Новый год, своё добровольное, но уже не такое желанное, одиночество было особенно колючим. Хотелось прочистить голову от одинаковых заезженных мыслей, вдохнуть свежего воздуха до боли в лёгких и, может, даже замёрзнуть немного, чтобы не думать… вообще ни о чём не думать.
И Гриша ходил в парк, слушал подкаст и смотрел себе под ноги.
В одну из таких терапевтических вылазок случилась техническая неприятность. Наушники разрядились на полпути, и Гриша теперь шёл ещё медленнее, слушая сухой хруст снега под ботинками.
Ветер немного усилился и метнул Грише прямо в глаз колючую снежинку, отвлекая от «хрустящей» музыки. Парень поёжился от холода и втянул шею в плечи, прячась от ветра в ворот куртки, а руки поглубже сунул в карманы и краем уха, за спиной, услышал занимательный диалог:
– Ты мой птенчик, – в голосе девушки была слышна улыбка.
– А ты тогда моя кур-рочка, – отвечал ей детский голос.
Девушка рассмеялась, легко и заливисто, а Гриша весь обратился в слух.
– Если я твоя курочка, то ты мой цыплёночек.
– Неть, если я цыплёночек, то ты моя цыпочка.
Девушка снова рассмеялась, тем чарующим смехом, который Гриша не забыл бы уже никогда. И тогда не удержался и он, улыбка засветилась на его лице, как гирлянда на ёлке, и он обернулся.
Парочка была в шапках, но у Гриши не было ни малейшего сомнения, что это те самые – рыжие похитители его сердца. Разрушители его непоколебимой веры в собственные силы и убеждения.
Мама и сын тоже шли медленно по утоптанному снегу, но неумолимо приближались к Грише, который снова, как когда-то в университете, взял на себя роль столба. Стоял, смотрел, и улыбался, как блаженный, и забыл, что надо с этим как-то бороться. На нём бы как влитое смотрелось объявление «Отдам котёнка в добрые руки!»
– Дядя Гр-риша! – первым его заметил мальчик и подбежал, как к давнишнему другу, а не к человеку, которого видел один-единственный раз в жизни.
Гриша вздрогнул и отмер, тут же плюхнувшись на корточки, протягивая ему руку:
– Привет, малёк.
– Пр-ривет, – Тимоша уже как взрослый, стянул зубами варежку и вложил свою маленькую горячую ладошку в большую ледяную ладонь Гриши.
Когда к ним подошла Оля, Гриша выпрямился, как мог. Тимоша всё ещё держал свою ладошку в Гришиной и не спешил убирать, как не спешил убирать свою ладонь и Гриша.
– Снова на ведьм охотитесь? – с ноткой игривости спросила Оля, пряча улыбку в воротник пальто.
– Никак нет, – стоявшему согнувшись в три погибели Грише пришлось откашляться, чтобы вытряхнуть предательскую хрипотцу и придать голосу побольше строгости. – А вы на кого охотитесь?
– А мы, – хохотнула она, – на самого лучшего человека на всём белом свете, чтобы подарок ему сделать.
– Понятно, – ничего ему понятно не было, но это было и не важно.
– Тимош, отпусти дядю, – мягко попросила Оля, – ему тяжело так стоять.
– Не тяжело мне, – тут же возразил Гриша.
– Дядя Гриша, а возьми меня на ручки, – как маленький хитрый лисёнок попросил Тимоша, смотря ему в глаза.
– Давай, – охотно отозвался Гриша.
– Да что вы? Он же тяжёлый! – запротестовала лиса-мать.
– Да и я не хилый, вроде.
С виду и не скажешь, Гриша был худой, как шпала, но жилистый и скрытых сил в нём было больше, чем показывала его фигура.
– Ва-а-а-у! – восхитился мальчуган тому, как далеко сейчас он от земли.
Теперь уже троица неспешно продвигалась вперед, вдоль расчищенной дорожки парка. Мимо чугунных фонарей, между которыми были растянуты серебристые гирлянды, и выглядели сейчас они со стороны как настоящая семья.
– Гриша, а вы один живёте? – как-то очень внезапно даже для самой себя спросила Оля. Всю дорогу она шла задумавшись, только краем уха слышала, как шепчется парочка рядом.«Всё равно придётся его отдать. Так мы только момент оттягиваем»
Гриша так резко затормозил, что Тимоша покачнувшись, вцепился в его шею, боясь свалиться.
– Что? – переспросил Гриша.
Оля сама смутилась на мгновение, поняв, как это двусмысленно звучит, но имела-то ввиду она совсем другое. Кинув взгляд на сына, она чуть шевельнула бровями, подавая безмолвный сигнал, и он подключился к маминой волне.
– Да! Дядя Гриша, ты же добрый?
– Добрый, – машинально согласился Гриша, пытаясь осознать вопрос про одиночество.
– А друзья у тебя есть?
– Есть.
Гриша чуть нахмурил брови, пытаясь понять логику допроса. К чему такие вопросы и так внезапно?
– А хочешь Перчика?
– Перчика? – переспросил парень, решив, что ослышался.
– Это котёнок, – поспешно пояснила Оля.
Парень смотрел то на Олю, то на Тимошу. Сказывалась профдеформация и его любовь к документальным фильмам о криминале. На доли секунды в голове промелькнула тревожная синтезаторная заставка передачи «Криминальная Россия» и голос диктора сказал:«Преступники, под видом мамы и ребёнка, а на самом деле девушка и карлик, барыжат «перчиком». В самой тёмной части парка, приставая к редким ночным прохожим…» От абсурдности картинки Гриша едва не засмеялся в голос, вовремя подавив позыв сдавленным кашлем.
