Её поза говорила о многом: плечо упёрто в стену, руки скрещены на груди, брови – две строгие линии над усталыми глазами. В глазах не просто строгость, а целая гамма чувств: тревога, усталость и едва сдерживаемое «Ты же мне обещала, что придёшь вовремя!».

– Ты могла хотя бы ответить, – голос был тихим, но от этого ещё более устрашающим. В нём смешались материнская боль и профессиональная привычка держать ситуацию под контролем.

Оля спохватилась, тут же начала рыться в карманах куртки, в поисках телефона.

– Мамуль, прости… телефон сел, – тихо простонала Оля.

Валентина продолжала прожигать дочь взглядом.

– А где Тимоша? – этим вопросом Оля хотела отвлечь её, даже задобрить, но поздно поняла, что спросила фигню.

– Гуляет, – сыронизировала мама.

– Как гуляет?! – забыв о том, что нужно быть тише, воскликнула Оля.

– Да спит он, Оль, ну что ты спрашиваешь! – шёпотом возмутилась Валентина.

– Да-да, извини, – Оля покраснела, торопливо стянула второй сапог и повесила куртку на крючок. Движения были суетливыми и виноватыми.

– И ты иди спать, – пробурчала мать, но в её тоне уже сквозила усталость, а не гнев.

– Да, сейчас…

Оля как воришка пробралась на кухню и была поймана матерью с поличным, замерев с ложкой в руках над сковородкой макарон с мясом.

– Фто? – невинно спросила Оля с набитым ртом. – Я ефть фочу, – оправдалась она.

Валентина покачала головой. В её глазах читалось: «Ну как с тобой быть?» Она была рассержена, по‑настоящему рассержена! Последние три часа она провела глядя в окно и представляя худшие сценарии: сбили, убили, увезли в неизвестном направлении… В голове даже пронеслось безумное для неё: «Выпорю ремнём, вот только вернись!» Но это было лишь минутной слабостью. Она всегда знала: злиться на Олю дольше пяти минут невозможно. Дочь умела растопить любой лёд одним взглядом или глупой шуткой.

– Давай не долго и посудой не греми, а то побудишь весь дом, – проворчала мама. Она развернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась. – И не забудь умыться.

– Мамуль, – тихо позвала Оля. – Ты у меня такая красивая.

Мать только отмахнулась, но уголки губ уже дрогнули в улыбке:«Ну и как на неё злиться? Хитрюга».

Оля заулыбалась, видя её реакцию.

Доев макароны, она вымыла за собой посуду.

На цыпочках пробралась в ванную комнату, быстро смыла макияж. Остатки ведьмовской магии стекали по щекам вместе с тёплой водой. Затем прокралась в комнату, где спали она и пятилетний Тимоша, её сын.

Сняв с себя ведьмовскую экипировку, она надела футболку. Старую, растянутую, но любимую. И проскользнула под одеяло, где спал её «любимый комочек счастья». Сын всегда засыпал на её кровати, когда Оля «задерживалась».

Запустив руку под пижамную кофточку мальчика, она ощутила, на контрасте с тем какой он теплый, какие ледяные у неё руки, но было уже поздно.

– Ма-ам… – сквозь сон пробормотал он, не открывая глаз.

– Это я, медвежонок, – прошептала Оля, целуя его макушку.

– Ты холодная, – сонно пожаловался сын.

– Тогда скорее грей меня, – она прижалась к нему, обняла крепко‑крепко, вдыхая запах детских волос.

Тимоша что‑то невнятно пробормотал, перевернулся на спину и снова уснул. Оля поцеловала его щёчку, шею, провела рукой по мягким волосам.

Она прижалась к нему ещё ближе, закрыла глаза и почти мгновенно провалилась в сон. Усталый, но спокойный.

После того как Оля покинула участок, Гриша Соколов погрузился в череду однообразных, но шумных разбирательств. Дежурка временно превратилась в трибуны стадиона в разгар несправедливости на поле: все орали и махали руками, перебивали друг друга и каждый рвался изложить свою правду.

Гриша выслушивал их, методично заполняя протоколы. Истории сливались в монотонный гул:

– Он первый на мою девушку посмотрел! – рявкнул парень в костюме ковбоя.

– Да это они начали, я только ответил! – пытался возразить Джокер.

– Да ты вообще не из нашей компании! Кто ты на хрен такой?!

Старший лейтенант время от времени поднимал взгляд от бумаг, сканировал толпу задержанных и каждый раз мысленно вздыхал. Перед ним были не злостные нарушители, а скорее переигравшие в «переодевалки» и ещё не знающие свою меру выпитого, вчерашние подростки.

Грише Соколову это было не знакомо. С самого детства и по сей день сказать про него можно было только «молодец». Отличное поведение и оценки, интересы только в пределах учёбы. Его невозможно было уговорить пойти вечером в бар или просто посидеть на лавке с пивком, даже когда ему уже исполнилось 18.

Наконец, когда поток жалоб иссяк, Гриша резко закрыл папку, произнеся громко и чётко:

– Всё. Все свободны. Но если ещё раз увижу кого‑то из вас, без шуток, буду оформлять по полной.

В помещении на секунду повисла тишина, а затем раздались облегчённые вздохи и торопливые шаги к выходу.

Когда последний задержанный скрылся за дверью, Гриша потянулся, разминая затекшую спину. Часы показывали 3:17. Глаза слипались, в висках стучала усталость.

Он включил чайник, насыпал сахар и кофе в кружку. Пока ждал, когда закипит, опустился на диван и тут же задремал. Голова склонилась набок, рука безвольно упала с подлокотника.

Сон пришёл мгновенно. Лёгкий, тёплый, чудной.

Ему приснилась маленькая рыжая лисичка в чёрной остроконечной шляпе, чуть сдвинутой набок. Она сидела на пеньке, неподвижная, только виляла пушистым хвостиком. Зелёные глаза светились весельем, а маленький чёрный носик иногда чуть дёргался, будто она принюхивалась к чему‑то.

Гриша хотел коснуться её, погладить по мягкой рыжей шёрстке, но во сне руки не слушались. Вместо этого он просто смотрел на неё, а она – на него. В её взгляде плескалось то самое дерзкое веселье, которое он заметил у Оли:«Я умею превращать скучных полицейских в весёлых!».

Он улыбнулся во сне.

Резкий щелчок кнопки чайника вырвал его из полудрёмы. Гриша вздрогнул, похлопал себя по щекам, пытаясь стряхнуть остатки сна.

Поднявшись с дивана, он развёл руки в стороны, сделал пару наклонов, чтобы разогнать сонную вялость. Затем налил кипяток в кружку, вдохнул аромат кофе и наконец почувствовал, как к нему возвращается ясность мысли.

Пока он помешивал сахар, мысли снова вернулись к рыжей лисичке из сна. Он поймал себя на том, что улыбается, вспоминая её.

Дорогие мои, изначально, когда появилась эта идея, ещё в ноябре 2025, герои были такими,

Гриша

Оля

но больше так они выглядеть не будут)) Они будут то моложе, то старше, то кучерявее, то нет. Это я к чему? Изображения исключительно для развлечения, не относитесь к ним серьёзно. Мне бы хотелось, чтобы из кадра в кадр у каждого героя было одно лицо, но увы. И вы зададитесь вопросом: «Тогда на кой выкладывать? Можно и без них». Можно, но мне нравится с ними) Мне нравятся эти герои и их разные мордахи тоже. Так что пусть будут, на память) А по завершении книги можете написать, какой арт вам понравился больше, если пожелаете)

3

3

Разбуженная спозаранку собственным чувством вины перед мамой за вчерашнее, Оля, всё же смогла пересилить желание поваляться в постельке ещё. Зацеловав спящего Тимошу, который всегда так крепко спит, будто сам гуляет по ночам, она зевая побрела на кухню.

По утрам, до живительной кружки кофе и душа, Оля выглядела как «постапокалиптический бродяга», с которым вчера в баре танцевала её подруга Таня.

На кухне никого не было, а это значило, что мама ещё спит. Хороший шанс приготовить завтрак и задобрить её этим.

Оля крутилась у плиты, попутно прихлёбывая кофе, готовила любимые мамины творожные оладушки.

Кухню наполнил приятный запах ванили и к моменту, когда последний оладушек был готов, к столу подтянулись все домочадцы.

– Доброе утро, мамуль, – проворковала Оля, – а я тут твой любимый завтрак приготовила.

– Ага, – наигранно-безразлично отозвалась женщина, мазнув взглядом по тарелке, присаживаясь за стол, но Олю было не провести. Она видела, что это просто из вредности, и мама имела на это право. Ведь Оля и сама уже мать, хотя её сынок, к счастью, ещё маленький и выкрутасы у него тоже маленькие, пока что.