— Даты.

— Начало весны, март. Схема, бумаги по офшорам, подписи его юриста, потом еще два разговора. Вчера четыре записи целиком и документ с подписями.

— Расписки?

— Вчера есть, лист с перечнем. Раньше нет.

— Что вы ему обещали.

— Ничего. Кроме того, что не буду тянуть.

— А он вам?

Я помолчал. Карандаш лежал на бумаге и не двигался.

— Дроздова. Редактора, прокуратуру, запрет на выезд. Это был он. Сам сказал.

Ройтман передвинул карандаш на края листа.

— Значит, тот звонок.

— Тот.

— И вы мне не сказали, когда мы сидели у меня и писали на бумажке «Захаров, вопрос».

— Не сказал.

— Почему?

— Потому что вы бы спросили, чем я ему плачу.

— Я и сейчас спрошу. Чем?

— Записями. О Каспаряне. О Ланском, это его юрист. О долях в холдинге Викторова.

Он снял очки, которые всё это время держал сдвинутыми на лоб, и положил рядом с карандашом. Без очков лицо у него стало старше.

— Викторов. Тот, самый.

— Тот.

Пауза вышла длинная, и я в неё не лез, я её заслужил. Рядом слегка шумел холодильник. Наверху один раз скрипнула половица и больше не скрипела.

— Геннадий. Который месяц я держу конверт, на котором ваша подпись по шву. Я ни разу не спросил, что в нём, потому что вы попросили не спрашивать и заплатили за то, чтобы я не спрашивал. Это моя работа, я её делал. Сейчас вы говорите, что содержимое частями уходит человеку из органов, что хранил я не тайну, а её копию, и что догадаться мне полагалось самому.

— Не полагалось.

— Не полагалось. Тогда скажите другое. — Он посмотрел на меня, и бурое стало шире. — Кого я защищаю? Вас или ту версию, которую вы мне оставили в прошлый раз и в которой этого всего нет?

Ответа у меня не было, и он видел, что нет. Я молчал, потому что молчать было единственным, что я мог сделать в этой комнате честно.

— Это не отказ, — сказал он тише. — Я вас не бросаю, не за этим я в субботу ехал. Но отвечать за то, чего я не знаю, я не могу. А вы мне сегодня показали, что не знаю я больше, чем знаю.

Я встал и поставил чайник. Пока закипало, стоял к нему спиной и думал, что в прошлой жизни на этой фразе разговор бы и кончился. Я бы встал, поблагодарил за откровенность и через неделю нашёл другого, который бы так не размышлял. Нашёл бы за день. Сейчас искать было некого, и деньги тут ни при чём. Человек, который именно так размышляет, и есть тот, кого надо держать рядом. Понял я это в тридцать восемь, в чужом теле, с чайником в руке, а не в сорок два на своих миллиардах.

Чай он пил без сахара, крепкий, того же цвета, что у него на фоне.

Опись мы писали час. Он разлиновал лист на пять столбцов и над каждым написал по слову. Дата. Что. Кому. Как. Чем подтверждается. Дальше он спрашивал, я отвечал, он писал. Когда я говорил «не помню точно», он писал «не помнит точно» и не ставил дату наугад.

Март лёг в первую строку. Конец весны во вторую, и в столбце «как» он написал «лично», и посмотрел на меня. Вчерашнее легло третьей строкой. Здесь «чем подтверждается» заполнилось: лист, который дал мне Олег, лежал у меня в заднем кармане. Я его достал, и Ройтман переписал перечень слово в слово.

— Кто, кроме Захарова и его людей, знает, что архив у вас?

— Никто. Валерия знает, что он есть. Что в нём, нет.

Он кивнул и написал что-то мелко внизу.

— Что он сделал со вчерашним документом?

— Ушёл запрос. В организацию, которая держит оригинал. Он сказал, что бумага стояла у него в черновиках не один месяц, потому что не было названия и номера, а теперь есть.

— Значит, он уже работает бумагой, которой по всем его собственным документам у него не было. — Ройтман постучал карандашом по последнему столбцу. — Когда спросят, откуда точное наименование, напишут «по данным источника». Источник, Геннадий, это вы. Одно слово в служебной бумаге, а бумаги живут дольше людей. Вы это понимали, когда отдавали?

— Понимал.

— И отдали.

— Он убрал Дроздова. Мандат, прокуратура, всё это. Мне надо было платить.

— Я вам говорил. Помощь друга благодарят, у незнакомца выясняют цену. — Он не поднимал головы от листа. — Вы цену выяснили и заплатили, а сколько это стоит на самом деле, у меня не спросили. Это не упрёк. Это строчка в описи.

Потом он отложил карандаш и сложил руки на листе, и я понял, что сейчас будет то, ради чего он не спешил.

— Теперь то, что я обязан спросить. Как этот архив оказался у вас.

— Я не могу ответить.

— Не знаете или не можете?

— Могу. Но не буду. Как минимум, не не сейчас. Простите.

Он смотрел и молчал. Я ждал, что бурое пойдёт в багровое, как идёт у людей, которым отказали в лицо. Оно не пошло. Осталось ровным, и во рту стояла та же горечь передержанной заварки.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда здесь будет пусто.

Он повернул лист ко мне. Внизу, под пятью столбцами, провёл ещё одну черту, написал под ней «происхождение», и дальше шли две пустые линии.

— Я это место за вас не заполню. Ни случайным пассажиром, ни словом «нашёл», ни словом «подбросили». Вы это уже кому-то рассказывали, у вас лицо человека, который такое рассказывал.

— Захарову. Зимой.

— Что именно?

— Что подбросили. Анонимно.

— Он поверил?

— Нет. Разобрал за минуту и сказал, что легенда сырая. И взял документы всё равно.

— Взял всё равно, — сказал Ройтман. — Ему было важно, что внутри, а не откуда. Мне важно и то и другое, и я вам тоже не поверю. Разница в том, что я это не запишу. — Он придвинул лист обратно. — Пусто лучше, чем ложь. С пустым местом я работать могу, я скажу, что клиент отказался отвечать, и это его право. С ложью не могу, потому что за неё отвечаю уже я. А когда он в следующий раз спросит откуда, отвечать будете вы, и сидеть рядом буду я.

Дальше он говорил коротко, по пунктам. Проверить, что ушло и не даёт ли оно Захарову больше, чем я хотел отдать, он может. Распорядителем моих дел с Захаровым он не будет. Ключей от сейфа Захаров не получит, переписку адвоката не увидит, конверт вскрывается при мне и если я сам попрошу.

— Мне больше и не надо.

— Вам надо больше. Но это то, что я могу.

Папку он уже закрыл, когда я заговорил про Дубки. Заговорил так, как двадцать минут назад ещё не умел.

— Есть второе дело. Я вам сразу выложу всё, что к нему относится, включая то, что мне невыгодно. Чтобы вы из меня это потом не вынимали.

Он посмотрел на меня и открыл папку обратно.

— Слушаю.

— Зинаида Павловна. Бабушка Викторова, пожилая женщина, живёт одна в деревне, где из тринадцати домов жилых три, в сезон чуть больше. Не так давно к ней в сени вошла женщина, назвалась почти невестой её внука, попила чаю и объяснила, что одинокие наследники иногда до наследства не доживают. В тот же вечер у бабушки было сто девяносто шесть на сто четыре. Я отвёз её в Тулу, положил в частную кардиологию, одноместная палата, десять дней. Платил со своей карты. Бываю у нее так часто, как получается. По документам она мне никто.

Ройтман записал строчку и поднял глаза.

— Это вторая пустая строка за сегодня. Первую я из вас вынимал полчаса. Эту вы написали сами.

— Я учусь.

— Вижу, — сказал он без улыбки. — Тогда учитесь дальше. Вы понимаете, что вы мне сейчас про себя рассказали?

— Примерно.

— Давайте вслух, чтобы примерно кончилось. Пропал человек с большими деньгами. Его бабушку вы возите по врачам, и палату ей оплачиваете вы, картой, то есть где-то лежит договор с клиникой, в котором плательщик Петров, а пациент бабушка Максима Викторова. Эта бумага уже существует, Геннадий. Вы её сделали «не так давно» и, судя по лицу, сейчас про неё вспомнили впервые.

Я про неё действительно не вспоминал ни разу. Я тогда стоял в приёмном покое, называл регистратору цифры давления голосом, который сам себе противен, и думал только о том, чтобы её взяли сегодня. Про то, что я в эту минуту подписываю документ, связывающий таксиста Петрова с фамилией Викторова, я не подумал. Пять лет назад я бы такое заметил раньше, чем достал карту. Пять лет назад мне бы и в голову не пришло платить самому.