Лера стояла у стойки спиной ко мне и резала огурец. Рядом лежали порезанные помидоры, половина луковицы, бутылка масла и пучок укропа в стакане с водой. Она была в домашнем, волосы собраны на затылке, и не обернулась, когда я вошёл, видать не услышала.

Я подошёл сзади и обнял. Руки под её локти, чтобы не мешать ножу. Она не остановилась, дорезала огурец до конца, и только тогда чуть откинулась назад, ко мне. Я поцеловал её в шею, под самое ухо и она улыбнулась,.

— Ты рискуешь остаться без ужина, — сказала она.

— Я готов на риск.

Она положила нож. Повернулась в моих руках, посмотрела снизу вверх, обняла за шею, и поцелуй получился длинный. Такой, после которого уже не помнишь, что говорил до этого. Когда мы оторвались, она посмотрела на меня ещё раз, ближе, и провела пальцем мне по виску.

— Мой руки и режь лук. Я его не люблю резать, а ты в прошлый раз сказал, что у тебя рецепторы отбитые.

Лук я порезал. Она заправила салат маслом и выжала лимон, я достал из холодильника вчерашние котлеты и поставил разогреваться. Ужин собрался за десять минут, вдвоём, без обсуждения, кто что делает. Барон лежал под столом и держал нос по направлению к котлетам.

Сели. Она ела и рассказывала про Галину Петровну, у той нашёлся какой-то новый повод для слова «нецелесообразно», и я слушал, и мне было хорошо в этой кухне так, как редко бывало где-то ещё. Потом я вспомнил. Не знаю, почему именно сейчас, наверное, из-за огурцов в салате.

— Я всё хотел спросить. Ты его зачем на тёрке мучила?

Она подняла глаза от тарелки.

— Кого?

— Хрен. Ты в понедельник сказала, что тёрла его и плакала.

— А. — Она засмеялась. — Так корень был один, а пакетов три. Целиком в одну банку положишь, а двум другим ничего. Я его этой стороной тёрки, где ножик, знаешь, боковой. На тонкие ломтики. И по всем банкам разложила.

— Ломтиками.

— Ломтиками. Тонкими, как чипсы.

Я это себе представил, хрен чипсами, и подумал про площадь. Тонкий ломтик отдаёт в рассол больше, чем целый кусок, потому что у него больше поверхности, и рассол получает от одного корня столько же, сколько от трёх.

— Площадь соприкосновения, — сказал я. — Чем тоньше, тем больше отдаёт. Химия, седьмой класс.

— Я это в соцсетях увидела. Там женщина показывала. — Она посмотрела на меня серьёзно. — Ген. Бабушке не рассказывай. Она сказала «корнем», а я ломтиками.

— Не расскажу.

— Обещаешь?

— Обещаю, — я засмеялся.

Она фыркнула и вернулась к салату. Барон под столом вздохнул, ему котлета так и не досталась. Мы сидели на кухне, у нас было общее маленькое дело, о котором нельзя рассказывать в Дубках. Вчера я сидел напротив неё и ждал вердикта. Сегодня она попросила молчать про хрен, и в этом было больше, чем в любом вердикте.

Вечером, уже когда убирали со стола, она вдруг сказала:

— А калитка не скрипит.

— Смазал.

— Ага, я заметила. Открыла и жду, а она молчит. Даже странно.

— Так месяц ездил с баллоном. Вот руки и дошли.

Она кивнула и больше ничего не добавила. Мелочь, но она заметила.

Среда началась с того, что Лера не встала.

Обычно она встаёт первой, я слышу душ сквозь сон, и к моему подъёму она уже внизу с кофе. В эту среду я проснулся, а она сидела на краю кровати ко мне спиной, опустив голову. Сидела и не двигалась. Потом закрыла глаза, я это видел по тому, как она чуть откинула голову назад, и посидела так ещё.

— Ты чего?

— Голова. — Она сказала это не оборачиваясь. — И слабость какая-то. Как будто ноги ватой набили.

Я сел. Барон внизу стукнул хвостом по полу, услышал голоса.

— Плохо спала?

— Наверное. Или устала. Не знаю. — Она наконец повернулась. Лицо было обычное, только бледнее, и глаза чуть уже, как у человека, которому мешает свет. — Пройдёт.

— Останься дома.

— Не могу. — Она встала, медленно, держась рукой за спинку кровати. — Мне сегодня надо одну вещь лично закрыть, там без меня не подпишут. Закрою и уеду. Раньше, чем обычно.

Спорить я не стал, с ней это бесполезно, знаю. Спросил только:

— За руль сядешь?

Она подумала. Это было хорошо, что подумала, обычно она на такой вопрос отвечает раньше, чем он дозвучал.

— Нет. Володе позвоню. Пусть приедет.

Она позвонила ему прямо из спальни, в халате, стоя у окна. Разговор был короткий. Володя сказал, что через сорок минут будет. Она положила телефон и пошла в душ.

За сорок минут уместилось многое. Я поставил чайник, сделал ей тост, она откусила пару раза и отложила. Кофе выпила. Пока она одевалась, я нашёл в аптечке градусник и принёс.

— Ген.

— Померь.

Она посмотрела на градусник, на меня, вздохнула и сунула его под мышку, продолжая застёгивать блузку одной рукой. Когда вытащила, повернула ко мне, не глядя.

— Тридцать шесть и семь.

— Ну и хорошо.

— Я же сказала, пройдёт.

Я забрал градусник и не стал говорить, что бывает по-разному. Она это знает без меня. Лера еще собралась и посмотрела на меня.

— Не смотри так. Я не стеклянная.

— Позвони, если станет хуже. Сразу. Не после того, как подпишешь.

— Позвоню.

Барон в гостиной поднял голову на шум машины у ворот. Я вышел встречать Володю один.

Он приехал минута в минуту, на тёмной «Камри», на которой ездит всегда. Остановился у ворот, заглушил. Я видел из окна, как он сидит секунду, потом открывает дверь, выходит, оглядывает улицу, туда и обратно, по привычке и садится обратно. Ему, видимо, не понравилось стоять носом внутрь. Он решил развернуться сразу, чтобы потом выезжать передом.

Мотор завёлся не сразу. Стартер щёлкнул, один раз, вхолостую, и только со второго раза схватил. Володя сдал назад, вывернул, встал у ворот уже правильно и снова заглушил.

Я к тому времени вышел за калитку. До Барона отсюда было далеко и интерфейс включился, как только я оказался у машины. Людей я читать не собирался. Но над капотом «Камри», у левого крыла, светилось чуть красным. Я отчетливо понимал, что что-то с аккумулятором.

— Доброе утро, — сказал я. — Она у вас всегда со второго раза?

Володя вышел, пожал руку.

— Не всегда. Но бывает. Заезжал на сервис, смотрели стартер, смотрели проводку к нему, ничего не нашли. Чек раз выскочил, я записал, через день сам погас. — Он посмотрел на капот. — И стучит что-то на кочках. Негромко. Ходовую всю прощупали, там чисто.

— Можно?

Он кивнул. Я упёрся руками в крыло и качнул машину, раз, другой. Подвеска отработала мягко, стука не было, или был, но такой, что не услышишь. Кросное никуда не делось.

— Откройте капот.

Володя потянул рычаг, я поднял крышку, поставил на упор. Аккумулятор стоял слева, на своей площадке, с прижимной планкой поверху. Я взялся за него обеими руками и подвинул. Он пошёл. Не сильно, на сантиметр, но пошёл, и планка пошла вместе с ним, потому что на одной шпильке гайка держалась, а на второй была накручена на два витка, не больше.

— Вот вам стук, — сказал я. — Он на кочке ездит по площадке туда-сюда.

Володя наклонился, посмотрел, взялся сам и подвинул. Аккумулятор подвинулся. Он ничего не сказал, только выдохнул через нос.

— Аккумулятор недавно меняли?

— Месяц назад. На том же сервисе. — Он помолчал. — Значит, они и не затянули.

— Похоже. — Я посмотрел на провода. — Опасно тут другое. Он ездит и тянет за собой проводку. Провод у него толстый, но он не резиновый. Дёргает, дёргает, где-нибудь протрёт, и коснётся массы. А это плюс. Замкнёт.

Плюсовой провод шёл от клеммы вдоль планки и там, где он ложился на её край, я его отогнул пальцем. Изоляция в этом месте была потёрта. Не насквозь, до меди не дошло, но белесая полоса на чёрной оплётке была видна, и я показал её Володе. Он посмотрел и снова выдохнул, на этот раз громче. Красный колпачок на плюсовой клемме был на месте, я его снял, проверил клемму, поставил обратно. Корпус аккумулятора цел, площадка цела. Только гайка на два витка и потёртый провод.