Барон так и лежал, положив голову на диван, Лера медленно поглаживала его. Дышал он ровно, уснул, и во сне у него подрагивала задняя лапа, догонял кого-то. Потом лапа замерла. Ухо дёрнулось. Одно, левое, поднялось торчком и повернулось к двери. Потом поднялось второе. Голова оторвалась от дивана, и он посмотрел на террасную дверь так, что стало понятно, что там кто-то есть.

Встал он по-охотничьи. За одну секунду из него вышел весь диванный лабрадор, шея вытянулась, хвост опустился и застыл, и по плитке он пошёл мягко, на всех подушечках, без единого щелчка когтями. У двери ткнулся мордой, дверь подалась, он протиснулся в щель боком, и его не стало.

Лера подняла голову с моего плеча.

— Что там?

— Сейчас доложит.

Интерфейс включился, пока он бежал через двор, и я успел увидеть её. Серебро лежало на месте, гладкое. Под ним лазурь, и была она шире, чем вчера за столом, когда лежала на самом дне. Смотреть я не собирался, но отвернуться не успел. Со двора пришёл лай. Один, служебный. Пауза. Второй, уже с другой ноты, с интересом. И следом визг. Тонкий, обиженный, такого я от Барона не слышал ни разу, даже когда ему ставили капельницу.

Мы вскочили оба. Лера первой оказалась у выключателя и щёлкнула наружный свет, двор за стеклом стал жёлтым. Я на ходу сдёрнул с полки в прихожей фонарь и выскочил на террасу в носках, обуваться было некогда.

Барон стоял у вольера. Стоял и тряс головой, уши хлопали по щекам. Фыркнул. Чихнул, и от чиха его качнуло. Посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё, что он думал про этот двор и про службу в нём.

— Ты чего?

Он снова сунул нос вниз, между сеткой вольера и кустом, Лерин садовник знает, как этот куст называется, я нет. И снова отскочил, и снова заскулил, тоненько, на одной ноте, и потёр нос лапой.

Я посветил. Между стойкой вольера и забором, в углу, где куст прижимался к сетке, сидел серый шар в иголках, и он не двигался. Ёж. Забился в щель по самые иголки и вылезать не собирался.

— Видал бы ты себя сейчас, — сказал я Барону. — Гроза района.

Барон посмотрел на меня, посмотрел на ежа и на всякий случай отошёл на шаг. Достоинство он при этом старался сохранить. Получалось так себе.

Лера вышла на террасу в тапках и в моей рубашке, обхватив себя за локти, и подошла.

— Кто там?

— Ёж. Застрял.

— Живой?

— Живой. Барону нос попортил, живее некуда.

Она присела рядом и посмотрела в луч. Ёж под лучом даже не дрогнул, только иголки, по-моему, подобрал плотнее.

— Бедный. Достань его нужно.

Я протянул руку и взял с краю. Ощущение было такое, будто взялся за щётку для обуви, только щётка ещё и вдавилась в ладонь. Отдёрнул, потряс пальцами. Между стойкой и забором ему было тесно, вперёд он не пролезал, а обратно, видимо, не мог, иголки цеплялись за сетку, и он в этой щели заклинил сам себя. Подшипник, забитый с перекосом, ведёт себя точно так же.

— Погоди, — сказал я, отдал ей фонарь и пошёл к машине.

В багажнике «Киа» у меня лежало то, что лежит у любого, кто ходит по сервису: буксирный трос, канистра с омывайкой, набор ключей и ХБ перчатки, две пары, Толян такие берёт ящиками. Нащупал их в темноте и надел на ходу. Барон дошёл со мной до машины и обратно, шёл на шаг позади и поскуливал, будто это его я собирался доставать.

В перчатках стало легче. Иголки кололи через ткань, но кололи терпимо, и я мог взять его двумя руками с боков. Взял. Потянул. Ёж не пошёл. Чем сильнее я тянул, тем плотнее он сжимался, иголки входили в сетку глубже, и в перчатки тоже.

— Зараза, — сказал я ему. — Ну ты пойми, я же тебя вытаскиваю.

— Может, ему молока налить? — сказала Лера сзади. — Или воды. И он сам вылезет.

— Ёжикам вредно пить молоко. — Я сказал это, не оборачиваясь, и сам удивился, откуда оно взялось. Из Дубков, наверное, там ежи под каждым крыльцом. — Им мясо давай. Или тараканов.

— Да где ж мы ему тараканов ночью возьмём⁈

— Ну, с другой стороны, хорошо, что они у нас не живут.

Она фыркнула. Первый раз за вечер, и я это отметил, не поворачивая головы, и держал ежа дальше.

Барон стоял в стороне, метрах в трёх, и в процессе не участвовал. Он вообще вёл себя как генерал, у которого на глазах рядовые делают не то. Смотрел, фыркал носом и время от времени встряхивал головой, чтобы мы не забыли, кто тут пострадал. Потом садился. Потом снова вставал. Носом к ежу он больше не совался, но и уходить не уходил, ёж был его, он его первым нашёл.

Перчатки помогали мало. Я пробовал поддеть его снизу, пробовал сдвинуть сетку, сетка была натянута на совесть, Толян тянул. Ёж сидел. Пальцы у меня уже горели, на левой перчатке проступила красная точка. Я сел на корточки и заглянул туда, где у него должна быть морда, в надежде увидеть там хоть что-нибудь. Морды не было, лишь колючий шар со всех сторон.

— Ты ему больно делаешь? — спросила Лера. Она стояла надо мной и держала фонарь, и луч у неё дрожал, потому что было холодно, а вышла она в одной рубашке.

— Это он мне делает. Посвети ниже, под сетку.

Она посветила. Под сеткой была земля и иголки, и ничего, за что можно взяться. Я снял перчатку, посмотрел на пальцы. Три точки на подушечках, одна на костяшке, кровь выступила и остановилась. Толян бы сказал, что с такими руками к клиентской машине не подходят. Толяна здесь не было.

— Он тут, похоже, живёт, — сказала Лера. — Тимур говорил, что у него что-то по ночам шуршит под хозблоком. Я думала, что крысы.

— Крысы такое не устраивают. Крысы не застревают, у них с этим все хорошо.

Лера сунула мне фонарь и быстрым шагом ушла в дом. Я даже не спросил куда. Вернулась она с полотенцем, большим, зелёным, из гостевой ванной, и подала мне.

— Через него.

Я накинул полотенце на шар сверху и обернул. Иголки шли в ткань и вязли в ней, и когда я сжал, ёж сжался тоже. Потянул. Он не пошёл. Тогда Лера просунула пальцы между стойкой и сеткой и отжала сетку на сантиметр, и на этот сантиметр его хватило. Он вышел из щели с сухим шорохом, разом, стоило сетке отпустить иголки. Заклинившая деталь выходит из паза так же, если дать ей ход, и я это чувствовал руками через полотенце.

Я поднялся с ним на руках. Он был тяжелее, чем выглядел, и в полотенце пошевелился один раз и затих.

— Ну вот, — сказал я. — Всего делов.

— Всего делов, — сказала Лера. — Пару минут и дырявые перчатки.

К калитке мы его понесли торжественно, торт на юбилей и то несут с меньшим почтением. Я впереди, с полотенцем перед собой, Лера рядом с фонарём, и Барон следом, в двух шагах, обиженный, но не отстающий. Он поглядывал на нас с укоризной, наверное, за то, что мы несём его ежа. Луч прыгал по дорожке и вольеру и я подумал, что первым постояльцем вольера оказался ёж, Барон в нём пока не ночевал ни разу. Щель между стойкой и забором надо закрыть доской, иначе он вернётся, а Барон это место теперь запомнил.

У калитки я присел. Лера открыла защёлку, калитка скрипнула, смазать её я обещаю уже месяц. За калиткой начиналась трава, некошеная, посёлковая, до самого леса.

— Счастливо, колючий, — сказала Лера тихо.

Я опустил его на землю и развернул полотенце. Ёж лежал шаром. Лежал минуту, я это время засёк по себе, потому что стоял на корточках и колени начали высказываться. Барон сзади сопел мне в затылок. Потом шар зашевелился. С одного края появился нос, чёрный, мокрый, повёл из стороны в сторону, и потом раскрутился весь, целиком. Оказалось, у него есть морда и есть лапы, короткие, на них он приподнялся, фыркнул на нас, отдельно, по-моему, на Барона, и посеменил в траву. Трава качнулась и закрылась за ним.

Барон рванул следом. Дошёл до калитки, и там его взяла за ошейник Лера, ловко, одной рукой, я даже не заметил, когда она успела.

— Всё, охотник. На сегодня хватит тебе приключений. Иди домой.

Он посмотрел на траву, посмотрел на неё, фыркнул носом ещё раз, с чувством, и поплёлся к дому. Хвост висел. Шёл он медленно, и по дороге ещё два раза остановился и потряс головой, на тот случай, если мы всё-таки не поняли.