— Возможно, он уже там, Аристарх Платонович.

— И то верно, — Рябинин тоже усмехнулся. — Давай список, посмотрю, что там осталось.

— Сидор Маркович потрудился. Из всего перечня оставил только тридцать пять усадеб, — Василий протянул судебному следователю исписанный мелким почерком документ.

Присев на стул возле стола Василия, Рябинин стал изучать список.

— В основном промышленники и купцы, но есть и дворянские фамилии, у которых гербов нет, — он вернул документ Белозёрову. — Теперь надо Румянцева с его списком карет. Может, ещё часть отсеется.

— Я тоже на это надеюсь. Нам бы по производству обуви информацию добыть, глядишь, останется с десяток усадьб, сразу проще станет, — добавил Белозёров, убирая список в папку.

В дверь тихо постучали.

— Заходи, — сказал Рябинин.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл судебный пристав с подносом, на котором стояло две чашки с чаем.

— Спасибо, — Рябинин встал и забрал поднос.

Пристав кивнул и вышел.

Василий не заметил, как уснул за столом под тихий шелест бумаг и скрип ручки Рябинина, который занимался документами. Разбудил его стук в дверь и голос судебного следователя:

— Войдите.

Открыв глаза, Василий увидел Румянцева, входящего в кабинет. В руках помощника начальника сыскного отделения была папка.

— Фёдор Емельянович, — пробормотал Василий, протирая глаза и отгоняя от себя остатки сна. — Вы откуда?

— Сейчас из лечебницы, — ответил Румянцев, закрывая за собой дверь. — Сначала в полицейский участок съездил, к Горюнову. Потом уже в лечебницу. Ночь у них прошла спокойно, городовые уже на местах: двое снаружи, по одному возле палат Мохова и Воронова.

Рябинин отложил перьевую ручку и посмотрел на Румянцева.

— Это хорошо, — произнёс он. — Очень хорошо. Значит, Тихон и Иван Макарович сейчас под охраной. Да и Давиду Моисеевичу спокойнее будет.

— Да, — кивнул Румянцев. — И, что ещё важно, оба чувствуют себя нормально. Мохов дышит ровно, пульс стабильный. Давид Моисеевич говорит, что к вечеру, возможно, он уже придёт в сознание. Всё как Василий сказал. А Воронов уже пытался вставать, со мной ехать хотел. Но мы его назад уложили. Я ему рассказал, что Василий так велел.

Белозёров улыбнулся, представив эту сцену.

— И ещё, — Румянцев посмотрел на Василия. — Давид Моисеевич два раза у меня спросил, когда ты появишься в лечебнице. Сам понимаешь, зачем ты ему нужен, Василий.

Белозёров кивнул. Чего-то такого он и ожидал:

— Знаю. Думаю, может, ему правду сказать?

— Не стоит этого делать, Василий, — заговорил Рябинин. — Лучше придумай что-нибудь другое. Или вообще молчи. Так будет лучше.

— Ладно, — ответил Белозёров и посмотрел на папку в руках Румянцева. — Это то, о чём я думаю?

— Да, — Румянцев подошёл к столу и положил перед Василием папку. — Держи. Список карет без гербов. Всё, что удалось собрать. Список большой. Больше сотни карет.

Василий раскрыл папку, быстро пробежал глазами по строчкам:

— Ничего страшного. У меня всего тридцать пять усадеб. Проверить всё это — на два-три часа.

— Я тогда назад в сыскное отделение. После обеда предлагаю встретиться в лечебнице, — сказал Румянцев.

— Фёдор Емельянович, завтракал уже? — спросил Рябинин.

— К сожалению, нет, — покачал головой Румянцев.

— Мы тоже не завтракали. Предлагаю сходить в трактир, — судебный следователь встал из‑за стола. — Дел сегодня много. А то может так выйти, что и обед пропустим.

Через пятнадцать минут они уже сидели в трактире, дожидаясь заказанного завтрака.

— Я сравню списки усадеб и карет. Посмотрю, сколько в итоге останется фамилий. А вот дальше… — сказал, задумавшись, Василий и посмотрел на Румянцева и Рябинина. — Следить за усадьбами нельзя. Привлечём внимание, и всё. «Мясник» заляжет, и найти его не сможем.

— Может, сразу всех арестовать? — предложил Фёдор Емельянович.

— Нет, ни судья, ни прокурор на это не пойдут. Тем более в списке богатые промышленники. Нужны доказательства, — произнёс Рябинин.

Официант принёс завтрак, и разговор прервался. Все стали есть. Быстро поев, они расплатились и вышли на улицу.

— Посмотрим, сколько усадеб останется в итоговом списке, — заговорил судебный следователь, стоя на крыльце трактира. — Потом поговорим с Моховым, может, он сможет нам сказать что‑то ценное. А дальше посмотрим.

— Хорошо. Тогда после обеда встречаемся в лечебнице, — Фёдор Емельянович махнул рукой, привлекая извозчика.

Проводив Румянцева, Рябинин и Белозёров направились назад в окружной суд.

Вернувшись в кабинет, Василий склонился над столом, разложив перед собой оба списка — с каретами без гербов и усадьбами. Вооружившись карандашом, он пометил первую фамилию с усадьбой и перешёл к списку карет.

Часы на стене быстро отсчитывали время, казалось, что они специально ускорили ход. Рябинин изредка отрывался от своих бумаг и смотрел на Василия, который полностью погрузился в работу.

Василий вычёркивал фамилию за фамилией, и список постепенно сокращался. Из тридцати пяти усадеб оставалось двадцать пять. Белозёров нахмурился и взял в руки справочник, который забрал из квартиры ботаника. Листая справочник и сверяя усадьбы с данными по растущим там дубам, он вычеркнул ещё десять фамилий.

— Пятнадцать, — наконец произнёс Белозёров и откинулся на спинку стула, протерев уставшие глаза. — В итоге пятнадцать фамилий, имеющих карету без герба и усадьбу, в которой растёт подходящий по возрасту дуб на поляне.

Рябинин оторвался от бумаг и посмотрел на Василия.

— Не так уж и много, — спокойно сказал он. — Теперь с каждым можно работать отдельно.

Василий кивнул и снова посмотрел на список. Одну фамилию он обвёл карандашом сразу, как только она ему встретилась. И не потому, что была какой‑то подозрительной, а потому, что пробудила в памяти случайную, забытую им встречу. Морозовы. Перед глазами мелькнула сцена, когда он отлетел на дорожку от сильного удара в спину. Белозёров задумался, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. Имя… «Как же звали этого студента?» — Василий пытался вспомнить. Может, сын? Племянник? Или просто однофамилец? Воспоминание ускользало.

— Василий? — голос Рябинина вернул его в кабинет. — Что‑то не так?

— Вы знаете, кто такие Морозовы? — сразу спросил Белозёров.

— Промышленник. Довольно богатый. Кажется, зовут его Николай Борисович. Но точно не скажу. Горюнов должен знать или Воронов, — ответил Рябинин. — А чем он тебя так заинтересовал?

— Я, когда впервые ходил в университет по делам Костина и Орлова, то столкнулся… Точнее, меня сбил студент по фамилии Морозов. Но вот имени его вспомнить не могу, — ответил Белозёров. — И как выглядит — тоже. Странно, конечно. Память у меня хорошая, а тут как отшибло.

Василий снова посмотрел на список из пятнадцати фамилий.

— Ладно, — сказал Рябинин, поднимаясь. — Хватит сидеть. Пора двигаться дальше. Поедем в лечебницу. Мохов, может, уже пришёл в себя, да и Воронова не помешает навестить. Румянцев, наверное, тоже уже едет.

Белозёров молча собрал листы и, аккуратно их сложив, убрал в папку. Они вышли на улицу, и Рябинин махнул рукой знакомому извозчику.

— Гриня, вези нас в лечебницу к Давиду Моисеевичу, — сказал Аристарх Платонович, как только они уселись на сиденье пролётки.

Дорога до лечебницы заняла чуть больше времени, чем обычно. Сегодня улицы были заполнены экипажами, и Гриня уже не гнал, как обычно. Но Василий почти не замечал суеты, пытаясь вспомнить, как зовут студента, который сбил его с ног на территории университета.

Когда они наконец вошли в дверь частной лечебницы, то сразу столкнулись с Румянцевым, который разговаривал с Давидом Моисеевичем.

— Добрый день, господа, — поздоровался врач.

— Добрый день, Давид Моисеевич, — кивнул Рябинин. — Как ваши пациенты?

Давид Моисеевич не успел ответить Рябинину: дверь частной лечебницы с грохотом распахнулась, будто её пнули ногой. В коридор влетел Горюнов. Он тяжело дышал, лицо покраснело, фуражка была в руках. Сразу за ним городовые стали вносить носилки.