— Так все говорят. Конгресс хочет резать, а вы просите вдвое против того, что он режет.

— И это только начало, господин президент.

— А дальше?

— Дальше смотря что будет делать он.

Президент помолчал и посмотрел на Даллеса.

— Остров, — сказал он. — Вы там были. Для этого годится?

— Аэродромы есть, — сказал Даллес. — Полосы хорошие. Ремонтной базы для тяжёлых машин нет, заводы, которые могли бы её дать, мы закрыли. Верфи тоже. Всё придётся возить из-за океана или открывать заново.

— Откроем, — сказал Форрестол.

— Откроем, — сказал Даллес ровно. — Выйдет дороже, чем если бы не закрывали.

Форрестол посмотрел на него, но промолчал.

— Генри, — сказал президент, не оборачиваясь к двери. — Вас я позвал, чтоб вы сказали то, что думаете. Говорите.

Уоллес поднялся со стула, подошёл к столу, но садиться не стал, а оперся руками о спинку свободного кресла.

— Я думаю, джентльмены, что каждый из вас вычитал у Кеннана то, что хотел, — сказал он добродушно. — Джим вычитал бомбардировщики. Генералы вычитали базы. А Кеннан пишет про дома и про карточки. Так давайте строить дома. В Детройте, в Питтсбурге, где заводы стоят полупустые. На острове давайте, раз уж он наш. Вернём им их верфи, чёрт возьми, пусть строят, пусть работают.

— Это не отвечает на вопрос о бомбах, Генри, — сказал госсекретарь.

— А на него никто здесь не ответит. Ответить может один человек, в Москве. Поедем и спросим. Предложим встречу, в Стокгольме, в Женеве, где он захочет. Когда делили мир, он согласился быть нам соперником, но не врагом. Он этого не отменял. Отменять собираемся мы.

— Он не поедет, — сказал Форрестол. — В прошлый раз к нему ехали мы. Господин президент летал в Москву сам и подписывал у них во дворце. Теперь опять мы?

— А если и мы, что с того?

— А то, что он посидит, помолчит, как Молотов с Хаскеллом, и мы уедем ни с чем, а потеряем полгода. Он всегда первый, Генри. Всякий раз. Мы всякий раз потом.

Президент поднял глаза на Форрестола, и тот замолчал. Слово «первый» президент не любил, и все в зале это знали.

Москву он помнил хорошо. Длинный белый зал с золотыми досками на стенах, где были выбиты имена полков, стол посредине, и русский, невысокий, седой, в простом кителе, который говорил мало, негромко и всё время смотрел ему в лицо. Подписывали долго, с переводчиками, по каждой странице. В конце русский сказал через переводчика: полмира вам, полмира нам. И что быть им отныне соперниками, но не врагами. Президент тогда подумал, что это хорошо сказано.

Уоллес постоял ещё, посмотрел на президента, ничего от него не дождался и вернулся на свой стул у двери.

— Мистер Даллес, — сказал президент. — Вы молчите.

Даллес вынул трубку изо рта и некоторое время смотрел на неё.

— Осенью вы велели мне собирать свой круг, господин президент, — сказал он. — Я его собираю. Держится он на деньгах, я вам и тогда это говорил. Кто держится на деньгах, уходит к тому, кто даст больше, или к тому, у кого жизнь лучше. Я был на острове. Коммунистов там никто не любит. Москву слушают, потому что по нашему радио им рассказывают, как хорошо живут в Бостоне, а по московскому, как в Туле семьи из бараков въезжают в новые дома. И держит их пока одно: русский для них страшнее нас.

— То есть страх.

— Да. Пока русский страшен, остров с нами, француз с нами, итальянец думает. Если окажется, что он просто строит дома и стоит в очереди за конфетами, круг рассыплется лет за пять. — Даллес сунул трубку обратно в рот и говорил дальше сквозь зубы. — Я бы хотел и дома, и бомбардировщики. Но на дома Конгресс денег не даст.

Адмирал кашлянул и стал листать свою папку.

Президент посидел молча, потом поднялся первым.

— Спасибо, джентльмены.

Сенатор из Мичигана приехал в седьмом часу, без записи. Так он приезжал всегда, когда хотел говорить без протокола, и дежурные давно его не останавливали, только звонили наверх.

Он был большой, грузный, лысеющий, с низким голосом, от которого в сенате замолкала галерея. До войны он голосовал против всего, что шло за океан: против займов, против ленд-лиза, против флота в Атлантике. После Стамбула он встал в сенате и сказал, что был неправ, и речь его напечатали все газеты страны. С тех пор без его голоса в комиссии по иностранным делам не проходило ничего.

Они сидели наверху, в маленьком кабинете, где стояли книжные полки и старое пианино, на котором президент по вечерам, когда никого не было, играл Моцарта и Шопена, разученных ещё мальчишкой в Индепенденсе. Президент налил бурбона обоим.

— Слышал, Форрестол опять просит, — сказал сенатор.

— Просит.

— Много просит?

— Много.

Сенатор покачал головой.

— Мои не дадут. Честно говорю. Они выиграли выборы на том, что урежут бюджет. Поедут домой на Рождество, а там их спросят: вы обещали, что сыновья вернутся и налоги упадут. Сыновья вернулись. А налоги?

— А если сказать им, что у русского бомба?

— Про бомбу знают давно, со Стамбула. Привыкли. — Сенатор поставил стакан на крышку пианино. — Ракета их на неделю встряхнула. В кинохронике показывали картинки, в газетах рисовали, докуда она долетит. Потом начался футбольный сезон.

— Так что делать?

Сенатор повертел стакан по крышке пианино, оставляя мокрый круг, и президент подумал, что жена завтра это увидит.

— Если вам нужны деньги, господин президент, — сказал сенатор, — выйдите в Конгресс и напугайте страну. Всерьёз. Про базы и бомбардировщики никто не поймёт и никто не запомнит. Скажите так, чтобы в каждом доме в Мичигане поняли: мир разделился на две половины, и одна хочет съесть другую, и если её не остановить, она дойдёт до нас. Скажете так, я вам дам денег. Мои проголосуют, и будут этому рады, потому что им будет что сказать дома.

— А если это неправда?

— Какая часть?

Президент встал и подошёл к окну. Внизу темнела лужайка, за оградой светились фонари на Пенсильвания-авеню.

— Что он хочет съесть другую половину, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы в это верите?

— Я верю, что он хочет, чтобы другая половина ушла к нему сама, без войны, — сказал сенатор. — И это хуже.

— Почему?

— Потому что к войне мы готовиться умеем.

Президент вернулся к креслу и сел.

— Уоллес предлагал сегодня поехать к нему и спросить про бомбы.

Сенатор фыркнул.

— Генри порядочный человек. Я с ним на улице поздороваюсь и пообедаю, если позовёт. Но если он скажет это вслух, на митинге, а он скажет, вы его знаете, мои сделают из этого, что вы с ним заодно. И тогда я вам денег не дам, даже если захочу.

Он допил бурбон, поднялся, опираясь о подлокотник, и уже в дверях добавил:

— Недели две у вас есть, пока бюджет в комиссиях.

Когда он ушёл, президент вытер салфеткой мокрый круг на крышке пианино, вымыл оба стакана в ванной, чтобы не звать прислугу, и лёг спать.

Уоллес выступил в пятницу, в Мэдисон-сквер-гардене.

Президент слушал его по радио в машине, на обратном пути с военного госпиталя в Бетесде, где раздавал медали. Трансляцию нашёл шофёр, спросив разрешения. Шёл дождь, дворники стучали по стеклу, и сквозь их стук и треск эфира голос Уоллеса был слышен плохо, зато хорошо слышны были аплодисменты, долгие, по полминуты после каждой фразы. Уоллес говорил, что с Москвой можно жить. Что русский не хочет войны. Что Америке надо строить у себя дома, а не бомбардировщики. И что те, кто сейчас в Вашингтоне кричит про русскую угрозу, кричат затем, чтобы выбить деньги на военные заводы.

Зал заревел. Шофёр покосился в зеркальце.

— Выключить, сэр?

— Оставьте.

Госсекретарь позвонил, едва президент вошёл к себе. Сказал коротко, что после сегодняшнего вечера ни одно посольство в мире не будет знать, от чьего имени говорит Америка, и что он просит президента выбрать между ним и министром торговли. Потом позвонили три сенатора подряд. Четвёртым позвонил сенатор из Мичигана и сказал одну фразу: