Только если Фадж сбежит, вернуться ему уже не дадут. И не просто Министерство падёт, а сам институт власти.

Но Корнелиус всё же предпочёл сохранить лицо — и хотя бы подобие власти. Правильный выбор. Ему действительно некуда было бежать. Никакая вилла в тропиках не смогла бы спрятать министра Магии, если бы магическая Британия рухнула под его руководством.

— Хорошо, лорд Малфой. На завтрашнем заседании попробуем протолкнуть освобождение Блэка, — нехотя произнёс он, убрав руки со стола и сцепив их на коленях. — Но не оправдание — это вызовет вопросы. Особенно у директора MИ-5. А вот досрочное освобождение... двенадцать лет строгого режима можно оформить как УДО, тем более, если заявить о психологическом лечении.

Люциус медленно кивнул, и на его лице появилась безукоризненная, почти светская улыбка.

— Вы превосходный политик, Корнелиус. С разумным чувством границ дозволенного. Со своей стороны могу пообещать, что за нашим... проблемным родственником будет установлен должный надзор. — Он чуть склонил голову. — Скорее всего, после реабилитации его ждёт свадьба. Будет что-то вроде счастливой развязки. Обещаю, приглашение вы с вашей очаровательной супругой получите первыми.

Они обменялись рукопожатием — быстрым, официальным. В момент соприкосновения ладоней воздух между ними на миг дрогнул, и на запястьях обоих мужчин проступил едва заметный светящийся символ. Магическая печать обязательства. Ненавязчивая, но вполне достаточная для того, чтобы скрепить политическое соглашение.

Когда Люциус вышел из кабинета, его мантия легко скользнула за ним, словно тень. В коридорах Министерства уже начинал собираться дневной шум, где-то впереди хлопнула дверь департамента магического транспорта.

У лорда Малфоя впереди было много работы. И теперь — меньше препятствий.

Выйдя из приёмной министра, лорд Малфой не стал задерживаться в мраморном холле. Его шаги быстро затихли в коридоре, ведущем к центральным лифтам. Кабина мягко скользнула вниз, проходя мимо уровня департамента магического правопорядка, мимо архивов, и, наконец, достигла самых глубин Министерства — Отдела Тайн.

На нижнем уровне воздух становился иным — плотным, звенящим от заклинаний сокрытия и безмолвия. Здесь не ходили по делам — сюда допускали только по необходимости. Стены были гладкими, из чёрного обсидиана, едва заметно мерцавшего изнутри; казалось, сам камень впитывает разговоры, взгляды, магию.

Кабинет Главного Невыразимца встретил Люциуса изысканной строгостью: массивное тёмное дерево, старинные кресла, карта Британии в серебряной рамке, на которой плавно двигались тонкие линии силы. На столе — ни бумаги, ни перьев, только тишина и тень.

— Всё улажено, — отрапортовал лорд Малфой, не дожидаясь приглашения. — Фадж дал согласие на снятие обвинений с Блэка. И более не возражает против Конклава лордов.

— Ещё бы он возражал, — усмехнулся высокий сухощавый мужчина, сидевший в одном из кресел. Его щеточка усов казалась вымеренной до миллиметра, а чёрный костюм с серебряным галстуком сидел безукоризненно. — Добрый день, Люциус.

— Доброго дня, мистер Крауч, — с лёгким поклоном ответил Малфой, признавая прежнего руководителя департамента международного сотрудничества. Даже сейчас, в отставке, Бартемиус Крауч сохранял власть — особенно здесь, в тени.

У окна стоял третий — человек, внешность которого сочетала выправку и сдержанную опасность. Томас Гонт, нынешний Главный Невыразимец, по обыкновению всматривался в пейзаж. Сквозь магическое окно было видно настоящее небо и потрясающий вид на Уайтхолл: купола, башни, строгие фасады — символы старого порядка.

— Что по бюджету, Люциус? — негромко спросил он, не оборачиваясь.

— Как и говорил мистер Крауч, полная... — он осёкся, подбирая слова, — фискальная катастрофа. Корнуолл не платит с начала года, остальные — с перебоями.

Томас повернулся. Взгляд его был спокоен и жёсток, как клинок.

— Так. Бартемиус, назначайте первое заседание Конклава на конец недели. Неважно, отпустят Блэка или нет. Если отпустят — ещё можно удержать равновесие. Если нет… — он слегка усмехнулся, — как говорят русские, «на нет и суда нет». Придётся действовать как во времена до Статута — через Конклав, через Палату лордов, через её Величество.

На мгновение в воздухе пронёсся холодок — лёгкое дыхание древней магии, пробуждаемой словами и намерением. В Отделе Тайн не было случайных фраз.

Люциус кивнул. Игра начинала вступать в следующую фазу

— Мистер Гонт, вы хотите, чтобы председателем Конклава лордов был я? — Бартемиус Крауч едва заметно приподнял бровь. В его голосе звучало не недоверие — скорее удивление, порождённое воспоминаниями о прошлом, которое, казалось, уже никогда не вернётся.

— Вы — один из немногих, кто умеет держать линию. Вы не склонны к истерикам, не продаётесь за крошки власти и деньги, и, главное, у вас всё ещё есть имя, — ответил Гонт, не поворачивая головы. Он опять смотрел сквозь магически закалённое стекло в сторону Уайтхолла, будто видел что-то за гранью обычного зрения.

— Имя, обросшее проклятиями, — тихо проговорил Крауч. — За свою бескомпромиссность я заплатил здоровьем сына и жизнью жены. Думаете, я это забуду?

— Вы будете помните, и это делает вас сильнее, — спокойно отозвался Томас. — Сейчас Англии нужен тот, кто сможет говорить от имени законов, а не амбиций. Конклав — это не парламент и не министерская игра в посты. Это — артерия власти, которой пора вновь забиться.

— После скандала, что гремел летом, — хрипло произнёс Крауч, — не думаю, что от моей репутации хоть что-то осталось.

Люциус чуть улыбнулся. Его голос был мягок, почти дружелюбен, но под словами сквозило хищное убеждение:

— Политические скандалы, дорогой Бартемиус, приходят и уходят, как летние грозы. А умные политики — остаются. Знаете, сколько раз списывали со счетов Уинстона Черчилля? А он возвращался — каждый раз. Потому что таких, как вы, не вытесняют — их можно только устранить. А пока вы живы и в уме, вы — фактор силы.

Крауч не ответил сразу. В глубине глаз мелькнуло нечто: тень боли, отблеск воспоминаний — и зарождающееся, осторожное согласие.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — В таком случае... пусть Конклав собирается. Если я и вернусь, то только в огонь. Но, как говорится, оттуда я и вышел.

Гонт впервые за всё время повернулся. В его глазах плескалась усталость и ответственность.

— Именно так, Бартемиус. Добро пожаловать обратно в игру.

* * *

На следующее утро магическая Британия проснулась в другом государстве. В первом же выпуске Ежедневного пророка появилась развернутая статья, озаглавленная жирным шрифтом: «Конклав Лордов возрожден. Британия возвращается к истокам».

Ниже шёл перечень фамилий, чьи гербы вновь получили официальную силу в рамках этого древнего совета. Помимо неизменных двадцати восьми чистокровных родов в Конклав вошли и старинные дома, считавшиеся утраченными или низведёнными до символического статуса. Так имя Поттеров значилось в списке — их интересы до совершеннолетия наследницы представляли Лливелины, родственники наставницы последней в роду. Вернувшиеся из тени Уизли удивили публику: главой рода был официально признан не рассеянный служащий Артур, а его старший сын — Уильям Уизли, выпускник Хогвартса, выпускник академии рунической магии и боевой и защитной артефакторики, ныне связанный с Гринготтсом и хорошо известный в международных кругах.

Магическое сообщество гудело, как улей перед грозой. В пабах, у каминов, в купальнях и в лавках на Косой аллее обсуждали одно и то же: что теперь? кто стоит за этим? и неужели старый порядок возвращается? Некоторые ждали новых законов, другие — новых распрей, но все без исключения чувствовали: что-то сдвинулось.

А уже в следующем номере Пророка центральное место занимала хроника с заседания Визенгамота. Корнелиус Фадж лично зачитал постановление: с лорда Сириуса Ориона Блэка сняты все прежние обвинения в государственной измене, пособничестве Волдеморту и побеге из Азкабана. Отныне он — свободный гражданин магической Британии с восстановлением в правах и доступом к своему наследию. Формулировка была дипломатичной: «досрочное освобождение в связи с превышением срока предварительного заключения и недостаточностью доказательств».