Но стоило им только переступить порог, как на них налетела староста — Нимфадора Тонкс. Растрёпанная, встревоженная, с пышными кудрями, меняющими цвет в зависимости от эмоций (сейчас они были ядовито-розовыми), она всплеснула руками:

— Где вы были?! Переполох на весь замок — тролль в школе! А вас нет!

— Мы были на стене, дышали воздухом... — попыталась объяснить Гермиона.

— Какой воздух, какой Самайн? Тролль! В коридорах! — староста осмотрела их с ног до головы, убедилась, что целы, и тут же повела в чайную комнату.

Гриффиндорку наотрез отказались отпускать одну в их гостиную. Безопасность прежде всего. Девочек усадили за низкий стол, угостили крепким сладким чаем с лимоном и великолепными пирожными.

Изабелла в который раз подумала, что в Хаффлпаффе всё-таки уютно. Даже в самый тревожный вечер.

Вскоре в комнату для чаепитий вошла декан Хаффлпаффа — профессор Помона Спраут. На её круглых щеках еще оставались следы тревоги, но голос был как всегда твёрд и заботлив:

— Дети, всё в порядке. Тролля поймали, — сказала она, и её взгляд на мгновение задержался на Белле и Гермионе. — Его обезвредили профессора Снейп и Флитвик. К сожалению, двое учеников сильно пострадали — Рон Уизли и Невилл Лонгботтом. Сейчас они находятся в больничном крыле под присмотром мадам Помфри.

В комнате повисла напряжённая тишина. Белла нахмурилась. Она не любила Уизли, но даже он не заслуживал встречи с троллем. А Невилл… Её сердце болезненно сжалось — он был добрым и чутким мальчиком, и мысль о том, что он пострадал, причиняла ей тревогу.

— А теперь, — продолжила профессор Спраут, вновь приободрившись, — кто собирается участвовать в ритуале, прошу приготовиться. Мы выдвигаемся через несколько минут.

Она быстро пересчитала учеников, отмечая тех, кто вызвался участвовать в вечернем обряде. Её глаза слегка расширились, когда в числе добровольцев она заметила Гермиону.

— Неожиданно видеть вас, мисс Грейнджер, — мягко прокомментировала она, — Гриффиндор обычно не проявляет интереса к нашим традициям.

Гермиона чуть смущённо кивнула, но ничего не ответила.

Вскоре ученики, выстроенные по парам, двинулись вслед за деканом по коридорам замка. Каменные стены отражали шаги, а факелы отбрасывали длинные колеблющиеся тени. Путь вел в самую глубь подземелий — туда, где находился ритуальный зал Слизерина. Это было древнее помещение, полукруглое, с высокими сводами, уводящими взгляд в темноту. Стены, покрытые узорами из серебристо-зелёной мозаики, словно дышали вековой магией.

В центре зала был уже разложен круг из соли и трав, а над ним витал призрачный магический огонь — символ Самайна, праздника завесы между мирами. Огонь не излучал тепла, но его мягкое фиолетово-серебристое свечение проникало прямо под кожу, напоминая о том, насколько тонка грань между жизнью и смертью.

Ритуал вела не профессор Спраут, как ожидали ученики, а профессор Снейп. В его черных как смоль одеждах он казался тенью самого себя, и всё же его голос был чётким, глубоким и ровным. Он не повышал тон, но в его интонациях слышалась такая сила, что ни один из учеников не осмелился шевельнуться или пошептаться.

— Сегодня мы чтим завесу, — произнес он. — Мы признаём силу перехода, связь с предками и с теми, кто охраняет пути магии.

Каждый участник подходил к кругу по очереди и читал свои строки. Кто-то — поминальные катрены, обращённые к ушедшим, кто-то — мольбы о помощи или прощении. Голоса звучали в полумраке, словно шёпоты из глубины времени.

Изабелла, как и прежде, выбрала благодарственные строки. Для неё Самайн был не поводом бояться смерти, а возможностью выразить признательность силам, которые вели её по пути ведьмы. Она не просила и не взывала — она просто стояла в круге, с прямой спиной и лёгкой улыбкой, и её голос был уверен и ясен:

— Я не зову и не требую,

Лишь благодарю за свет,

За траву, что у дома трепещет,

И за знания, данных обет.

Магия откликнулась — слабое, почти незаметное дуновение прокатилось по залу, и огонь в центре круга вздрогнул, словно в знак согласия. Белла почувствовала, как от кончиков пальцев до плеч прокатывается тёплая волна. Сила не требовала слов. Она была рядом.

Гермиона, напротив, немного запнулась, читая свои строки, но справилась. И когда она вернулась на своё место, Белла улыбнулась ей ободряюще. Та кивнула, всё ещё потрясённая, но заметно укрепившаяся духом.

Самайн в Хогвартсе — это был не просто праздник. Это было напоминание о том, что магия — не игра и не средство для славы. Это дыхание мира. И Белла, стоя в зале, где тьма и свет сходились в хороводе древних смыслов, ощущала: она на верном пути.

Ночью, после ритуала, Белле приснился странный и необычайно ясный сон.

Она стояла босыми ногами на мягкой, сочной траве — зелёной, как в разгар весны, когда всё вокруг наполнено жизнью и светом. Трава приятно холодила ступни, а ветер ерошил её волосы, принося с собой запах мёда, свежей листвы и чего-то древнего, магического. На Белле был льняной балахон — тонкий, светлый, расшитый серебристыми рунами, светившимися слабым светом при каждом её движении. Балахон был чужой, явно не школьный — словно подаренный или унаследованный от кого-то важного.

В двух шагах от неё начинался каменный пол — он был частью ритуального зала Слизерина. Тот самый зал, в котором они провели обряд Самайна. Здесь, во сне, пол не выглядел холодным — наоборот, он мерцал мягким светом, словно отражая и удерживая магию, пробудившуюся ночью. В самом центре круга колыхалась завеса — серебристо-фиолетовая, подобная прозрачному шелку, подвешенному в воздухе. Она мерцала, как поверхность воды при лунном свете, и в её глубине пульсировали отблески — едва заметные, но живые.

Из завесы выступила фигура — мужчина, знакомый и в то же время чужой. Белла узнала его не сразу, только когда он приблизился. Это был профессор Квиррелл. Но совсем не тот, к какому она привыкла за два месяца учёбы.

Без тюрбана, без сутулости, без неуверенного бормотания. Перед ней стоял высокий, статный человек с чеканным, почти благородным профилем. Его волосы были волнистыми, густыми, тёмно-каштановыми, как кора дерева под дождём. А глаза — тёмно-синие, пронзительные, полные глубины и неведомой печали. Лицо — ясное, уверенное, почти красивое, но уставшее. Магия исходила от него словно пар — не агрессивная, но мощная, древняя.

Он посмотрел на Беллу — прямо, открыто, будто обращаясь к равной. В его взгляде не было насмешки, превосходства или угрозы. Лишь признание.

— Я в долгу перед тобой, — тихо, но отчётливо произнёс он.

Слова эхом отозвались в пространстве. Завеса за его спиной дрогнула, словно от порыва ветра, и поглотила его силуэт. А Белла осталась одна — на границе между живым весенним лугом и каменным залом, между сном и чем-то большим.

Она проснулась внезапно, с резким вдохом. Комната была тёмной, только тлеющие угли в очаге слабо освещали стены спальни. Сердце стучало глухо и гулко, словно отбивая какой-то древний ритм. Она долго лежала, глядя в потолок, не в силах понять, что именно произошло, но ощущая всей кожей: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что проскользнуло мимо неё как поток в реке времени, но задело и изменило не только её судьбу, но и судьбы многих других.

На следующее утро, во время завтрака в Большом зале, раздалась весть, взволновавшая всю школу. За длинными столами, где ещё витал запах овсянки, сливочного тоста и горячего шоколада, ученики возбуждённо переговаривались. Газеты ещё не прибыли, но слух уже обогнал сов.

— Профессор Квиррелл покинул школу, — объявила профессор Макгонагалл, стоя у преподавательского стола. Её голос был официальным, ровным, но в глазах читалась тревога.

Все ахнули. Гриффиндорцы — с явным облегчением, слизеринцы — с удивлением, хаффлпаффцы — с подозрением. Белла молча смотрела на пустое кресло за преподавательским столом, всё ещё ощущая на себе пронизывающий взгляд из сна.