— Там не работали камеры!

Она выкрикнула это и тут же замолчала.

Следователь внимательно посмотрел на неё.

— О том, что камеры отключили, мы не сообщали.

Алекса медленно перевела взгляд на меня.

В её глазах мелькнул настоящий страх.

— Обычные камеры вы действительно отключили, — продолжил начальник службы безопасности. — Но внутри аварийного щита установлен отдельный регистратор. Он включается сам, когда кто-то открывает панель, и хранит запись в собственной памяти. Вы о нём не знали, ведь так?

Теперь я смотрела на них, почти не дыша.

— Что на записи? — спросила я.

— Видно, как Алекса Роб меняет местами два разъёма в блоке управления клапаном. После этого команда «Кокона» на уменьшение кислорода стала открывать клапан ещё сильнее. Затем она отключила аварийную кнопку и сняла блокировку со служебной двери.

Вот почему всё произошло.

«Кокон» подавал правильные команды. Но Алекса изменила блок «Атласа», который передавал их клапану. Аварийная кнопка не работала, а через оставленную без блокировки дверь Катюшка вошла в модуль.

Это не случайность. Не ошибка инженеров.

Алекса подстроила аварию.

— Я хотела только остановить испытание! — закричала она. — Внутри находился манекен! Я не знала, что туда полезет ребёнок!

В палате стало тихо.

Даже полицейский, державший наручники, на секунду замер.

— Ты хотела уничтожить «Кокон», — произнесла я.

— Я хотела, чтобы ты убралась из «Атласа»! — сорвалась она. — Пока тебя не было, всё шло нормально. А потом ты вернулась, и Алан словно обезумел! Он смотрел только на тебя!

— И ты решила устроить аварию… Люди чуть не погибли!

— Никто не должен был пострадать!

Я посмотрела на неподвижного Алана. На повязку у него на голове. На забинтованное плечо.

Внутри поднималась такая ярость, что на мгновение потемнело в глазах.

Эта женщина едва не убила моего ребёнка. Алан сейчас лежал здесь только потому, что спас Катюшку из ловушки, которую устроила она.

Хотелось подойти и ударить её.

— Из-за тебя он чуть не погиб, — тихо сказала я.

— Из-за тебя! — закричала Алекса. — Тебе не стоило возвращаться в «Атлас»!

Полицейский развернул её и завёл руки за спину. Наручники щёлкнули.

Она дёрнулась, но второй полицейский сразу подошёл ближе.

Несколько секунд она смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Алана.

— Он не позволит вам меня арестовать. Вы слышите? Когда он придёт в себя, вы все пожалеете!

Начальник службы безопасности открыл дверь.

— Алан Асколов лично приказал бы мне передать вас полиции, если бы сейчас мог говорить.

Алексу вывели в коридор. Следователь и сотрудники службы безопасности вышли следом.

Дверь закрылась, и палата снова погрузилась в тишину.

Я села рядом с кроватью. Всё произошедшее не укладывалось у меня в голове. Алекса подстроила аварию, чтобы избавиться от меня, и едва не убила Катюшку.

Как я ему всё расскажу, когда он проснётся?

— Мы со всем справимся. Только проснись, пожалуйста… — тихо сказала я.

Склонилась ниже и коснулась губами его холодных пальцев.

— Я рядом. И больше никуда не уйду.

И пальцы Алана едва заметно сжали мою руку…

АЛАН

Через четыре дня после того, как я пришёл в себя, врач пообещал выписать меня из больницы.

При одном условии: ближайшие две недели я проведу дома, буду принимать лекарства и не стану изображать из себя бессмертного.

С последним требованием могли возникнуть сложности. Но я благоразумно промолчал.

Из реанимации меня уже перевели в отдельную палату. Кислородную трубку сняли, разрешили вставать и понемногу ходить. Правда, при каждом глубоком вдохе сломанные рёбра напоминали о себе, а правое плечо всё ещё закрывала повязка.

Дочь (дочь!) навещала меня каждый день. Приносила рисунки, забиралась на край кровати и рассказывала обо всём, что произошло за те несколько часов, пока мы не виделись. Сегодня няня увела её домой сразу после ужина.

Ира осталась.

Она стояла возле окна и смотрела на вечерний город. За последние дни я впервые видел её не испуганной и не измученной. Просто немного уставшей.

Но она нравилась мне даже такой.

Мне нравилось смотреть, как она поправляет очки одним пальцем. Как хмурится, читая сообщения в телефоне. Как машинально поджимает губы, когда о чём-то раздумывает.

Я не мог отвести от неё глаз.

— Завтра тебя выписывают, — сказала Ира, обернувшись.

Я улыбнулся, кивнув.

После аварии Ира стала вздрагивать от любого писка медицинского прибора. Несколько раз просыпалась ночью на диване возле моей кровати и подходила проверить, дышу ли я.

Думала, не замечаю.

Но я замечал всё.

И каждый раз мне хотелось притянуть её к себе и больше никуда не отпускать. Но пока не решался. Ира сказала, что останется рядом. Только я не знал, что это значит?

Рядом до тех пор, пока меня не выпишут? Пока не заживут рёбра?

Спросить прямо не хватало смелости. Смешно. Я выходил в открытый космос, принимал решения, от которых зависели жизни сотен людей, а сейчас боялся ответа бывшей жены.

Ира убрала телефон и подошла к кровати.

— Тебе помочь собрать вещи?

— Их здесь немного.

В шкафу лежала одежда, которую она сама привезла из моего дома. На тумбочке стояла кружка, рядом — лекарства и целая стопка Катюшкиных рисунков. Их я с любовью рассматривал каждый вечер.

— Тогда я приеду за тобой утром, — сказала Ира. — Врач обещал отпустить тебя после обхода.

— Хочешь… отвезти меня домой?

Она удивлённо подняла брови.

— Домой? Ты едешь ко мне. Одному тебе пока нельзя оставаться.

Сердце ударило сильнее. Пришлось напомнить себе, что это ещё ничего не значит. Ира просто не могла бросить больного человека одного. Она бы и чужому помогла.

— Конечно, — протянул я. — Только потому, что мои рёбра ещё не зажили, да? — спросил я с улыбкой.

— Не начинай, Асколов, — отмахнулась от меня бывшая жена, как от назойливой мухи.

Щёки у неё почему-то порозовели.

Я улыбнулся и сел выше, опираясь спиной на подушки. Ира сразу протянула руку, чтобы помочь. Её ладонь легла на мою грудь, и даже через тонкую ткань больничной рубашки я почувствовал тепло.

Она тоже замерла. Потом медленно убрала руку.

— Болит?

— Уже почти нет.

— Врать ты так и не научился.

— Зато ты научилась видеть меня насквозь.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза. Потом Ира отвернулась и села на диван у стены.

А я откинул одеяло, непримиримо желая быть к ней как можно ближе.

Встать получилось не так легко, как хотелось бы. Ира тут же оказалась рядом, придержала за локоть и помогла дойти до дивана. Я сел рядом с ней и дождался, пока боль в рёбрах утихнет.

Телефон на тумбочке коротко завибрировал. Начальник службы безопасности снова прислал сообщение о ходе расследования. Читать его не хотелось.

На второй день, когда я пришел в себя, Ира рассказала мне всё. Об аборте Алексы. О том, как та четыре года заставляла меня верить в выкидыш и пользовалась моим чувством вины. И о подозрении, что ребёнок мог быть вообще не моим.

Возможно, Ира права. Я слишком легко поверил Алексе тогда. Срок совпадал с нашими учениями, а после её слов мне даже не пришло в голову потребовать доказательств.

Но теперь это уже не имело значения.

Ребёнок мог оказаться чужим. Но я… Я ведь действительно изменил своей жене. Вины с меня это не снимает.

Как только начальник службы безопасности узнал, что я пришёл в себя, он сразу приехал в больницу. Я потребовал довести внутреннее расследование до конца и передать полиции все материалы. Юристы «Атласа» не должны были помогать Алексе или пытаться смягчить её вину.

Она едва не убила мою дочь.

Одной этой мысли хватало, чтобы внутри поднималась холодная ярость.