Вдоль потолка загорелись красные лампы. Между залом и модулем начало опускаться защитное бронированное стекло.

Так работала противопожарная защита. Стекло должно было наглухо отделить опасное помещение, чтобы возможная вспышка не ударила по людям в зале управления.

Я смотрела на экран и не могла поверить в происходящее. «Кокон» отправлял правильные команды. Кто-то изменил управление клапаном и отключил аварийную остановку, превратив испытание в настоящую аварию.

Это не ошибка.

Это сделали специально. Так ошибиться невозможно!

Дверь распахнулась, и в зал вбежала няня.

— Ирина Александровна, Катя… Я на секунду отвернулась, а она…

Сердце остановилось.

— Где моя дочь?

— Я не знаю! Она только что стояла рядом!

А голубая плюшевая ракета моей дочери лежала возле открытой служебной двери, которая вела к тренировочному модулю. Перед испытанием эта дверь должна была автоматически заблокироваться.

Я бросилась туда.

— Катя!

Коридор качнулся перед глазами. Я врезалась плечом в дверной косяк и даже не почувствовала боли.

Сквозь вой сирены послышался плач.

Дочка появилась из-за кресла пилота.

Там! Внутри модуля!

Маленькая, до смерти испуганная. Наверное, спряталась, когда услышала хлопок.

— Мамочка!..

Я рванула к проходу. Мне было всё равно, сколько там кислорода и что может загореться. В голове осталась одна мысль: добраться до дочери.

ИРА

Но Алан оказался быстрее. Не знаю, откуда он взялся. Увидел Катюшку, дым возле пульта, красную стрелку давления и сразу всё понял.

— В модуль нельзя! — закричал инженер. — Возможна вспышка!

— До полной герметизации двенадцать секунд! — предупредил голос из динамика.

— Алан, перегородка закроется!

Он посмотрел на меня.

Всего лишь один короткий взгляд.

На его лице не было ни растерянности, ни страха. Только решение.

А затем он проскочил под опускающимся стеклом.

— Назад! — закричал инженер. — Вы не успеете выйти!

Но он уже бежал к дочери.

Я опустилась на колени возле перегородки. Она двигалась медленно, неумолимо, оставляя всё меньше места между стеклом и полом.

Кажется, я что-то кричала, требовала остановить аварийное опускание стекла. Но никто не мог этого сделать. Защитная система уже изолировала опасный модуль и команды с пульта не принимала.

— Папа! — закричала Катюшка.

Алан подхватил её на руки. Прижал к груди и развернулся к выходу.

Внутри модуля становилось всё больше дыма. Красные лампы мигали, сирена оглушала. Дочка обхватила отца за шею и плакала.

Он успел добежать до перегородки, когда просвет под ней оставался уже слишком маленьким для взрослого человека.

Но для Катюшки места ещё хватало.

Алан посмотрел на щель. Потом на дочь. На меня.

Он всё понял за долю секунды.

Понял, что сам выбраться уже не сможет…

И я… я тоже это поняла.

— Нет… — выдохнула я. — Алан, нет. Подними стекло! Попробуй остановить его!

Он даже не посмотрел наверх. Не стал тратить последние секунды на бесполезную попытку спасти себя.

— Ложись на живот, солнышко, — спокойно сказал дочери. — Мама ждёт тебя с другой стороны.

— А ты?

— Я следом.

Он соврал так уверенно, что Катюшка послушалась.

Уложил её на пол и осторожно подтолкнул под стекло. Я схватила дочку за руки и потянула к себе. Плюшевый капюшон зацепился за край перегородки. Катя вскрикнула. Алан сорвал капюшон с её головы и толкнул сильнее.

Я прижала дочь к себе в ту секунду, когда бронированное стекло с тяжёлым грохотом опустилось до самого пола.

Алан остался внутри.

— Папа! — Катюшка забилась в моих руках. — Папа, иди к нам!

Я крепко обняла её, пряча маленькое заплаканное лицо дочери на груди. Почувствовала, как часто бьётся её сердечко, как она судорожно хватает воздух. Катюшка жива. Она снова была у меня в руках.

Я должна была ощутить облегчение.

Но часть меня осталась там, по другую сторону стекла. Вместе с Аланом.

Я смотрела на него и не могла больше вдохнуть.

Алан мог попытаться пролезть первым. Мог потратить эти несколько секунд на себя. Но он даже не задумался.

Свою жизнь поменял на жизнь дочери.

За его спиной продолжала хлестать сорванная кислородная трубка. Повреждённый пульт задымился сильнее. Я знала, что случится при следующей искре. Пламя мгновенно охватит пульт и обшивку. А единственный ручной клапан находился у дальней стены.

Внутри модуля мигали красные лампы.

А Алан стоял по другую сторону и смотрел мне в глаза.

Спокойно. Почти холодно.

Все четыре года моей обиды, его измена, развод, слова, которые я не могла забыть, — всё исчезло. Остался только животный страх потерять его сейчас, когда он наконец стал отцом нашей дочери. Когда я снова начала ждать его по вечерам. Когда ещё даже не успела сказать, что, кажется, люблю его.

Слова кричали внутри, но губы не шевелились.

Я прижимала к себе нашу плачущую дочь, смотря на него.

Несколько секунд Алан не двигался. Потом перевёл взгляд на красную рукоять у дальней стены.

Я сразу поняла, что он собирается делать.

— Алан! — закричала я и ударила ладонью по стеклу. — Спасатели уже едут!

Он не слышал меня.

Если не перекрыть кислород сейчас, следующая искра могла вызвать сильную вспышку.

Бывший муж в последний раз посмотрел на нас с Катюшкой. Потом развернулся и побежал к аварийному клапану.

Дым уже поднимался к потолку. Он закрыл лицо локтем, добрался до стены и схватился за красную рукоять обеими руками.

Та не поддалась.

— Алан! — Я снова ударила по стеклу. — Алан!

Он дёрнул сильнее. Мышцы на его руках так напряглись, что рукава рубашки натянулись. Рукоять наконец медленно пошла вниз.

Белая струя из разорванной трубки стала слабее.

Успел.

В ту же секунду повреждённый пульт за его спиной ярко вспыхнул.

В насыщенном кислородом помещении пламя мгновенно охватило пульт и пластиковую обшивку. Раздался глухой удар. Стекло задрожало, а Алана отбросило от стены.

Он ударился головой о край кресла и рухнул на пол.

— Алан!

Внутри включилась система пожаротушения. Модуль начало затягивать густым белым облаком. Сквозь него я ещё видела лежащего на полу Алана. Его закрытые глаза. Неподвижную руку.

— Сделайте что-нибудь! — закричала я, обернувшись к инженерам. — Откройте стекло! Разбейте его!!!

Катюшка плакала у меня на руках и звала папу. А я прижимала её к себе, не отрывая взгляда от мужчины по ту сторону стекла.

Алан не шевелился.

ИРА

Третий день Алан не открывал глаза.

— У него сильное сотрясение, Ирина Александровна, — в который раз объяснил врач, — два сломанных ребра и ожог дыхательных путей. Первые сутки он дышал с помощью аппарата. Сейчас дышит сам.

— Но он не просыпается…

— Мы даём ему сильные обезболивающие и успокоительные. Организму нужен покой. Сегодня дозу уменьшили. Он может ненадолго приходить в сознание, слышать вас, но разговаривать пока вряд ли сможет.

— Но опасность для жизни прошла?

Врач помолчал. Мне не понравилась эта пауза.

— Самое страшное позади. Но нам нужно ещё немного времени.

Ещё немного времени.

За последние три дня я слышала эти слова столько раз, что уже ненавидела их.

Врач вышел, а я снова села на стул возле кровати.

Алан лежал неподвижно. На виске белела повязка, под носом проходила тонкая кислородная трубка. Правое плечо и бок закрывали бинты. На мониторе ровно двигалась зелёная линия.

Я уже знала каждый звук в этой палате. Тихий писк аппарата. Шорох колёс от каталок в коридоре. Щелчок двери. И всё равно каждый раз вздрагивала, надеясь, что сейчас Алан откроет глаза.

На тумбочке лежал рисунок Катюшки. Три человечка держались за руки рядом с большой синей ракетой. Над самым высоким человечком дочка неровно написала: «ПАПА».