— МАМА! — закричала я на всю округу.

Подскочив на ноги, я поскользнулась на камне. Махая руками, я со всего маху упала в воду. Поднялся большой столб брызг, что отпугнул кабанчика, и он побежал в другую сторону. Восходящее солнце подсветило капли, и образовалась радуга. Залюбовавшись красотой, я абсолютно забыла и про холодную воду, и про все страхи, и про кабанчика.

Быстро ополоснувшись, я вышла на берег. Взяв в руки грязный сарафан, я как могла его застирала. Чистая вода тут же покрылась сажей, веточками, листиками и ещё каким‑то мелким сором.

— Хорошо, что мне не попалось зеркало, — чуть слышно проворчала я.

— Представляю, какой монстрик на меня бы оттуда посмотрел. Не понимаю, как Печник не убежал, сверкая пятками, — я остервенело тёрла пятно травы на сарафане в надежде, что оно станет хоть чуточку бледнее.

Волосы нещадно лезли в глаза. Мокрые пряди были колючие, как иголки у ежа, и щекотали лицо и шею, что вынуждало меня раз за разом убирать волосы за уши.

— Надо хоть посмотреть, что за тряпку я там взяла, а то голой как‑то не прельщает оставаться, — продолжала ворчать я.

Развернув тряпку уже чистыми мокрыми руками, я поняла, что тряпка оказалась сорочкой.

— Ну а что, по‑моему, вполне неплохая замена сарафану, — не без сарказма сказала я.

Я надела лапти, встряхнула пару раз сорочку и надела её на себя. Ну прям деревенская краса! Правда, мне кажется, в таком на люди даже деревенские девушки не выходили. Повернув обратно к реке, я глянула на себя в отражение. Вырез у сорочки не доходил до пупка, а длина была прямо по щиколотку. Моя грудь хорошего третьего размера разве что не выпрыгивала. Волосы стоят торчком во все стороны, как антенны радиоприёмника.

— Ах… Ну краса! Хорошо, что здесь мужчин нет, а то им открылась бы весьма интересная картина, — я как смогла завязала лямочки: вырез стал меньше, а вот волосы так и продолжали торчать в разные стороны. — Нет, их точно нужно убрать: я так на кикимору похожа. А ведь я расчёски здесь не видела.

Пригладив кое‑как волосы, я бодрым шагом, чуть прихрамывая, двинулась к избушке.

— Вернулась‑таки! Я уж думал, утопла, — первое, что бросилось в глаза, — это то, что в печи больше не горел огонь. На столе стоял горшок, от которого шёл небольшой дымок, и аппетитно пахло кашей.

— Ешь быстрее да пойдём: солнце уже взошло. А нам с тобою что зайти, что выйти из лесу засветло нужно. Опасно теперь стало в лесу‑то на ночь оставаться. До этого нежить к людям близко не подходила, а теперь кто её отпугивать будет? — Печник остановился; его плечи поникли. — Не осталось никого.

Не обращая внимания на ворчание Печника, я взяла горшочек с кашей и села на ещё тёплую печку да быстро заработала ложкой. Каша оказалась в меру сладкой, чуть горячей и очень сытной. По вкусу чем‑то напоминала нашу гречку, только белого цвета.

— Печник, а куда мы дальше пойдём? Ты вчера говорил, что синий клубочек размотать надо? — я выскребала остатки каши из горшка. Горшок нам точно лишним не будет.

Поставив горшок на печку рядом с собой, я потянулась назад и достала сумку. Открыв её, я достала клубок нужного цвета. В дверной проём скользнул лучик солнца, и пряжа засияла.

— Да, было такое, но, ежели я с тобой иду, то пока я дорогу указывать буду, — Печник подошёл ко мне и посмотрел на клубок. — Побережём клубки путеводные: авось вообще не понадобятся, — махнул он рукой; клубок вырвался из моих рук и лёг обратно в сумку. — Я тут подумал: а двинем мы с тобой в Златоград, — продолжал он как ни в чём не бывало, пока я в молчаливом шоке смотрела на пустую ладонь. — Там расположена самая большая цитадель прорицателей, там Гамаюн живёт, — Печник рассказывал очень эмоционально, взмахивая руками и обрисовывая силуэты зданий. — Предсказание тебе получить надо, а там и дальше двинемся. Может, даже в ведьмовскую академию заглянем.

— Гамаюн? Предсказание? Подождите, а как это вы… Вот это? — от увиденного как‑то само собой начала обращаться к Печнику на «вы». В итоге я снова достала клубок из сумки. — Как вы клубок из моей руки в сумку переместили? — Да, подобный вопрос в моменте еды, что появлялась словно из ниоткуда, меня не посетил, потому что всё происходило в тот момент, когда я была уставшая и в огромном стрессе. Да я, можно сказать, спала уже, а сейчас — другое дело. Я выспалась, освежилась, поела, стресс отступил, и всё осознаю вроде.

— Ну да как же, — Печник довольно улыбнулся. — Ворожбой, конечно! Смотри… — Печник взмахнул рукой, и клубок поднялся над моей рукой.

Клубок облетел меня по кругу, повторяя движения за рукой духа. Было видно, что Печнику доставляет удовольствие его же представление, а скорее мой искренний восторг от его представления.

— Я же не просто дух какой‑нибудь, а дух печи. Сила во мне заложена не только огня, но и творца моего. Я могу чувствовать и управлять силовыми нитями, что прошивают каждый предмет, каждую соринку. Касается это по большей части неживых предметов или магически заряженных, таких как твои клубки. Благодаря этой силе я и смогу тебе дорогу указывать. Там, где большее скопление нитей будет, в ту сторону нам с тобой и надо будет идти.

Печник в очередной раз махнул рукой, и клубок исчез в сумке. Я проследила за клубком, не отрывая глаз. Я бы тоже так уметь хотела — сколько травм удалось бы не допустить!

— Такая вот у меня ворожба, так что уберечь я тебя точно смогу, — пока дух рассказывал о силе своей, он подошёл ко мне поближе и, помимо клубка, поиграл ещё с пылинками и игрушками, что лежали под скамьёй, которую я и не заметила. — Поэтому в цитадель нам точно с тобою надобно. Ты же хотела узнать, как сюда попала и для чего. Вот Гамаюн может и подскажет чего‑нибудь, ну… Или хотя бы примерный путь укажет, куда там тебе идти надо. Такая у них ворожба, такая сила их творца, а там они ближе всего к нему.

На такой радостной ноте мы и стали собираться в путь. Я достала из сундука штаны и рубаху. По размеру они, конечно, оказались всё равно что на богатыря, но и это лучше, чем ничего.

Печник тем временем из погреба достал кое‑какие баночки и пару вязанок вяленого мяса.

— По пути мало где еду раздобыть можно будет, разве что ягоды да грибы по пути попадутся, а тут вон мясо, хоть и вяленое, — сказал дух. — Была бы жива скотина, можно было бы и молока набрать.

Пока дух собирал съестное, я искала, чем бы мне подвязать волосы. Сильно уж они в глаза лезть стали. Я подошла к сундуку, в котором лежала вся одежда.

— Должна же здесь быть хоть верёвочка, — я перерывала обрезки тканей, старенькие панталончики, какие‑то тряпочки — вполне чистые, кстати. Вытащив тряпочки, я отложила одну в сторону, а остальные положила в сумку. — М‑да… Такими темпами сумка станет неподъемной, а мне в неё ещё камень этот положить надо.

— Печник, скажи, а зачем тебе всё‑таки камень нужен? — я вернулась к сундуку и принялась дальше искать, чем бы мне перевязать волосы. — Ты, конечно, говорил, что это вместилище твоё будет, но почему нельзя было выбрать другой предмет, вот кукла, например, — вслед за тряпками я достала тряпичную куклу, у которой глазки‑пуговки, а волосы — солома. — Было бы тебе и вместилище, и подружка.

Я повернулась, ища глазами духа. Он парил у меня над плечом. Удивляться за это утро я уже устала, поэтому просто буду думать, что так оно и надо. Что всё совершенно нормально.

— Смотри, какая красотка! — я подняла куклу повыше и показала Печнику. Предложением о кукле я хотела поднять настроение духу, но, по всей видимости, сказала или сделала что‑то не то, так как Печник стал ещё печальнее. Из его глаз только что слёзы не катились.

— Печник, ну ты чего? Я же пошутила насчёт куклы, а про камень мне действительно узнать интересно.

Печник отвернулся от меня и отлетел к сумке, возле которой лежал его камень. Дух ласково погладил камень и сказал:

— Я был рождён и закалён в этой печи. В ней моя жизнь и моя сила. Если бы ты, Мирослава, камень этот не отколола, не смог бы я с тобой в путешествие отправиться, так и тух бы себе здесь, исчез бы мой дух в небытии, — он тяжко вздохнул и поднял на меня глаза. — Я, если честно, и насчёт камня‑то уверен не был, но вроде сработало. Так что поэтому камень. Камень — это и есть я.