Он пошёл в атаку снова, и на этот раз я был готов. Серия быстрых ударов — левый, правый, ложный замах, настоящий удар снизу. Я блокировал первые два, уклонился от третьего и поймал его запястье на четвёртом. На долю секунды наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Слухи не врут, — процедил он сквозь зубы.

Я дёрнул его руку на себя, одновременно подставляя подножку. Один из уличных приемчиков. Вихрь покачнулся, но не упал — вместо этого использовал инерцию, развернулся и его свободная рука полетела в ответку. Я отпустил его запястье и отпрыгнул, но не успел полностью — его кулак скользнул по рёбрам, выбивая воздух из лёгких.

Больно. Но не критично.

Мы разошлись по разным концам переулка, тяжело дыша. Пар от нашего дыхания смешивался со снежной пылью.

— Ты тренировался, — констатировал я, растирая бок. Там уже начинал наливаться синяк.

— Каждый день, — Вихрь покачал головой, разминая плечо. — Три месяца готовился, чтобы тебя порвать.

— И как успехи?

Он усмехнулся:

— Пока ничья.

Я оттолкнулся от стены и пошёл вперёд. На этот раз атаковал я — связка из четырёх быстрых ударов, которым меня учил Григорий. Левый джеб, правый кросс, хук слева, апперкот. Вихрь блокировал первые три, но четвёртый прошёл — мой кулак впечатался ему в подбородок с глухим хрустом.

Его голова откинулась назад, но он не упал. Вместо этого инстинктивно контратаковал — я увидел его руку только краем глаза и попытался увернуться, но он оказался быстрее. Удар в солнечное сплетение согнул меня пополам, и следующая секунда превратилась в хаос.

Мы сцепились в ближнем бою, больше похожем на уличную драку, чем на боксёрский поединок. Короткие, жёсткие удары в корпус, попытки захватов, болевых, подсечек. Я чувствовал, как амулет раскаляется на груди, готовый высвободить силу, но сдерживал себя. Это будет переход на другой уровень боя. А мне это не нужно.

Судя по напряжению в воздухе, Вихрь думал так же. Я чувствовал, как вокруг него вибрирует невидимая энергия — его телекинез, готовый сорваться с цепи. Но он тоже держался. Берёг силы.

Мы оба понимали: настоящий бой будет на ринге.

Наконец, после очередной серии ударов, мы одновременно отпрыгнули друг от друга, тяжело дыша. Мой рот был полон металлического привкуса крови — видимо, прикусил язык. У Вихря над бровью набухала шишка, а из разбитой губы сочилась красная струйка.

Мы стояли, согнувшись, опираясь руками о колени, и пытались отдышаться. Снег продолжал падать, оседая на наших плечах белыми хлопьями.

— Достаточно, — выдохнул наконец Вихрь, выпрямляясь. Он провёл рукой по губе, размазывая кровь. — Это глупо.

— Что именно? — я тоже распрямился, массируя рёбра. Каждый вдох отдавался болью.

— Драться здесь. Сейчас. — Он покачал головой. — Мы оба знаем, что всё решится на ринге. Так зачем устраивать репетицию в грязном переулке?

Он был прав. Эта стычка ничего не решала. Мы оба проверили друг друга, убедились, что противник силён, и теперь продолжать было бессмысленно.

— Тогда зачем заманил меня сюда? — спросил я, прислоняясь к стене. Ноги всё ещё подрагивали от адреналина.

— Потому что хотел поговорить, — Вихрь тоже отступил к противоположной стене, держась на безопасной дистанции. — Поговорить по-человечески. Без боссов, без ставок, без этого цирка. — Он провёл рукой по лицу, и я заметил тёмные круги под его глазами. — И проверить тебя. Узнать, стоит ли вообще пытаться.

— Пытаться что?

— Остаться живым, — просто ответил он.

Воздух между нами изменился. Агрессия ушла, сменившись чем-то другим. Усталостью. Пониманием. Мы оба знали, что значит быть загнанным в угол. Оба знали, каково это — драться не за славу или деньги, а за право жить дальше.

Я медленно сполз по холодной кирпичной стене, опускаясь на заснеженную землю. Ноги подогнулись сами — адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую усталость. Рёбра ныли с каждым вдохом, подбородок пульсировал от его удара, а в правом плече что-то неприятно тянуло. Но боль была почти приятной — она напоминала, что я всё ещё жив. Всё ещё могу чувствовать.

Холод от земли моментально пробрался через ткань штанов, но я не обратил на это внимания. Откинул голову назад, прислонившись затылком к шершавому кирпичу, и посмотрел на Вихря.

— Ладно, — сказал я, чувствуя металлический привкус крови во рту. — Говори. Я слушаю.

Вихрь несколько секунд стоял молча, изучая меня. В его глазах читалось что-то вроде оценки — словно он принимал решение, стоит ли вообще продолжать. Потом он коротко выдохнул, и его плечи опустились.

Он прошёл к противоположной стене и так же устало осел на землю, вытянув ноги и прислонившись спиной к кирпичу. Между нами оказалось метра три грязного, засыпанного снегом асфальта — достаточно, чтобы среагировать на внезапную атаку, но достаточно близко для разговора.

Мы сидели друг напротив друга, как два уличных пса после драки — измотанные, избитые, но пока ещё живые.

Он достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил, затянулся глубоко. Выдохнул дым в холодный воздух.

— Ты думаешь, что знаешь меня, — произнёс он наконец, глядя не на меня, а куда-то в пустоту переулка. — Думаешь, что я просто очередной мудак-чемпион, избалованный вниманием и деньгами. — Он покачал головой. — Но если так, то выходит, что ты не знаешь ничего.

— Тогда расскажи, — я прислонился затылком к стене, чувствуя, как адреналин постепенно уходит из крови.

И он рассказал.

Голос Вихря звучал ровно, почти безэмоционально — так говорят люди, которые пересказывают чужую историю, а не свою. Но я слышал напряжение в каждом слове, видел, как сжимаются его кулаки, когда он доходил до особенно болезненных моментов.

Он родился не в трущобах. Не на окраине. Его семья жила в столице, в приличном районе. Отец был торговцем — не богачом, но и не бедняком. Средний класс, как его называли. Те, кто мог позволить себе не голодать, одевать детей в чистую одежду и даже иногда откладывать на будущее.

— Отец был… — Вихрь запнулся, подбирая слово, — принципиальным. Знаешь таких? Которые верят в правила, в справедливость, в то, что если ты честно работаешь, то всё будет хорошо.

Я кивнул. Я встречал таких. И, обычно, они очень плохо заканчивали.

— Когда случился переворот, — продолжил Вихрь, — все торговцы в нашем районе собрались на сход. Решали, что делать. Новая власть требовала присяги. Кто откажется — враг революции. Кто согласится — предатель короны. — Он усмехнулся без юмора. — Красиво придумали, да? Любой выбор — неправильный.

— И твой отец выбрал неправильно.

— Он выбрал то, во что верил, — жёстко ответил Вихрь. — Отказался присягать новой власти. Сказал, что давал клятву Императору и не собирается её нарушать. Даже когда остальные торговцы пытались его отговорить. Даже когда мать умоляла. — Его голос дрогнул. — Мне было семь лет. Я не понимал, что происходит. Просто знал, что папа — герой. Что он самый смелый, самый честный и самый… правильный.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Его арестовали через три дня. Прямо из дома, на глазах у всей семьи. Мать кричала, сестра плакала, а я… я просто стоял и смотрел. — Вихрь сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Последнее, что он мне сказал: «Береги мать и сестру. Теперь ты — главный мужчина в доме».

— И вы больше не встречались?

— Ну, почти. Его отправили в тюрьму, — Вихрь горько усмехнулся. — Не расстреляли, не казнили публично. Просто заперли. Для острастки других, понимаешь? Чтобы все видели: вот что бывает с теми, кто не хочет присягать.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое. Потом встряхнулся и продолжил:

— Мать пыталась его вытащить. Писала письма, ходила по инстанциям, даже деньги собирала на взятки. Ничего не помогало. Годы шли, я рос, а он так и сидел. Мать состарилась за пять лет больше, чем за всю жизнь до этого. Сестра вообще перестала его вспоминать — слишком маленькой была, когда его забрали.