Её голос звучал сухо, с той степенью бытового цинизма, которая появляется только после тысяч осмотренных тел. Статус «воскресшего» наследника на целительницу не действовал, зато её молоденькие ассистентки прижались к стене, жадно вытянув шеи.

Сбросив одежду одним движением и отправив рубашку на кушетку, я опустил босые ступни на ледяной кафель. Холод моментально пополз вверх по голеням, пробирая до самых костей, но я лишь расправил плечи и замер во весь рост. Смущение из-за наготы у меня совершенно не было.

Целительница натянула тонкие перчатки и шагнула ко мне, вынудив практиканток податься следом. Девушки держали перед собой планшеты с зажатыми листами бумаги, однако их перья замерли, так и не коснувшись пергамента. Врачебный интерес уступил место абсолютно живому любопытству: их взгляды медленно скользили по моей груди, опускались по плоскому животу и неизбежно спотыкались на пахе. Трепет перед выжившим принцем смешался с вполне понятным женским голодом.

Заметив этот откровенный досмотр, я чуть наклонил голову и позволил губам разойтись в едва заметной, хищной улыбке. Правая студентка от этого движения сглотнула и моментально вспыхнула до самых кончиков ушей, но глаз так и не отвела. Встретив её прямое замешательство, я коротко подмигнул — и девушка судорожно втянула воздух, сжав планшетку одеревеневшими пальцами.

— Девочки, начинаем работу, — сбила с них наваждение целительница, легко считав наши переглядывания. — Записывайте параметры.

Её пальцы тут же надавили на моё левое плечо, заставив кожу отозваться знакомой тупой болью, пока со стороны звучал ровный голос:

— Глубокий рваный след. Левое плечо. Оружие неизвестно.

Строгий тон наставницы встряхнул практиканток, и перья наконец заскрипели по плотной бумаге, выводя первые символы.

Дальше целительница двигалась с привычной методичностью. Её руки суховато ощупывали неровно сросшиеся рёбра, из-за которых на глубоком вдохе до сих пор слегка кололо под лопаткой. Затем она перешла к правой кисти, фиксируя последствия криво заживших переломов фаланг, и плавно спустилась к узким белесым полосам от ножевых — прямой памяти о подворотнях, где за лишнюю десятку могли без предупреждения зарезать.

С каждым новым прикосновением студентки подавались чуть ближе, а их дыхание становилось всё более рваным. Запах спирта в кабинете перебивал нескрываемый жар их внимания, а пальцы девушек заметно дрожали, пока они заносили метки в протокол. Стоило целительнице сделать паузу, как их взгляды неизменно соскальзывали вниз. Поймав очередной такой маршрут, я сместил вес на правую ногу, напряг бедро и снова встретил взгляд отвлекшейся практикантки — та окончательно потеряла строку и замерла с приоткрытым ртом.

— Розоватый стянутый участок на правой голени, — целительница нагнулась, разрывая наш визуальный контакт, и постучала ногтем по коже. — След от ожога. Когда получили? Чем обрабатывали? Были судороги? Жар?

— Три года назад. Дождевой водой. Жар был, — ответил я максимально скупо, не вдаваясь в подробности.

Объяснять этим чистым людям, как именно я отлёживался на гнилой соломе в сыром подвале, пока мясо на ноге превращалось в тёмную корку, не имело никакого смысла.

Завершив осмотр, целительница поднялась, стянула перчатки и с тихим щелчком бросила их в лоток. В её глазах промелькнуло сугубо профессиональное изумление, густо замешанное на иронии.

— Поразительно, — она скрестила руки на груди и ещё раз окинула меня быстрым взглядом, на секунду задержавшись ровно там же, куда до этого смотрели её ученицы. — Судя по характеру повреждений и полному отсутствию помощи, вы должны были умереть от какой-нибудь гангрены ещё пару лет назад. В лучшем случае — остаться неполноценным калекой.

Студентки затаили дыхание, синхронно поджав губы и жадно ловя каждое моё слово. Я спокойно выдержал сухой, цепкий огляд целительницы и без единой эмоции ответил:

— Мне везло.

— Везение здесь абсолютно ни при чём, — хмыкнула целительница, с легким звоном убирая металлические инструменты в лоток. — Все Одарённые обладают повышенной живучестью. Эфир в крови работает на уровне инстинктов: он неосознанно консервирует повреждённые ткани, замедляет некроз и латает вас изнутри, пока вы спокойно валяетесь на своей кровати.

Закончив раскладывать скальпели и зажимы, целительница развернулась к прижавшимся к стене практиканткам и зычно скомандовала:

— Девушки, протокол первичного осмотра завершён. Попрощайтесь с наследником и свободны.

Студентки вздрогнули, выстроились в ровную шеренгу и по всем правилам дворцового этикета выдали идеальный, глубокий академический поклон — строго на девяносто градусов. Однако они не учли одного важного нюанса: я всё ещё стоял посреди кабинета абсолютно голый. В итоге их лица опустились прямо на уровень моего паха.

В кабинете повисла звенящая, почти осязаемая тишина. Правая девушка, застыв в реверансе буквально в двух ладонях от меня, судорожно сглотнула, и этот звук прозвучал громче выстрела. Левая мгновенно зажмурилась, покрываясь густыми пунцовыми пятнами от лба до декольте. Средняя же, набравшись нешуточной дерзости, слегка приоткрыла рот и вытаращилась в упор, даже не пытаясь скрыть изумления.

Воздух в помещении натянулся как струна. Я чуть сместил вес тела на правую ногу, слегка наклонил голову и хладнокровно уточнил:

— Девушки, мне, конечно, приятно, но может не будете так откровенно пялиться?

Вся троица пулей выпрямилась, пылая щеками и с трудом переводя дыхание. Подхватив свои планшеты, они рванули к выходу, устроив в узких дверях суматошную мини-давку. Пожилая целительница лишь тяжело вздохнула, качнула головой и на мгновение отвернулась к медицинскому стеллажу за ампулами.

Этого короткого мига средней студентке хватило с избытком. Перед тем как выскочить в коридор, она молниеносным, отработанным движением скомкала кусочек бумаги и метко швырнула его на кушетку — аккурат поверх моей сложенной рубашки.

Я подошёл, взял смятый листок и развернул его. На плотной бумаге размашистым почерком было выведено: «Кафе напротив. Восемь вечера. Пожалуйста». Ни подписи, ни имени — только торопливый, ещё не просохший отпечаток чернильного пальца на краю.

— Какая впечатлительная молодёжь… — суховато констатировала врачиха, вернувшись от стеллажа со шприцем и парой склянок в руках. — Уберите свою записку и ложитесь животом на кушетку. Сейчас начнём укрепляющую терапию.

Дальше началась чистая бытовая рутина. В ход пошли вонючие, въедливые мази и целый десяток уколов, от которых мои плечи и ягодицы быстро превратились в сплошное решето. Целительница вводила препараты быстро и профессионально, но в её редких паузах между уколами уже не проскальзывало прежнего пренебрежения. В сухих глазах женщины читалось искреннее, хоть и прикрытое иронией уважение: она наконец до конца осознала, что латает не просто выжившего уличного мальчишку, а настоящего наследника престола.

Потом пришли люди из особого отдела.

Офицеры военной разведки Ростовского княжества оказались совсем не похожи на тех карикатурных агентов, про которых пишут в дешевых книжках. Никаких темных плащей с глубокими капюшонами, никаких загадочных полуулыбок или драмы на пустом месте. В кабинет вошли двое мужчин в строгой военной форме — с тяжелыми папками под мышкой, перьевыми ручками наготове и абсолютно непробиваемым, железным терпением.

Первый — майор Крылов. Мужчина лет пятидесяти, с густой проседью на висках, сломанным хрящом левого уха и глубокими морщинами у губ. Его усталые, слегка выцветшие глаза смотрели на меня без малейшего почтения, сканируя тело как потенциальную угрозу или удачно скомпонованный фальсификат. Второй — капитан Лебедев. Этому было от силы тридцать пять: острый, хищный взгляд, сухие движения и въевшаяся привычка фиксировать в блокноте каждую мелочь — от моей осанки до частоты дыхания.

— Оделись, Ваше Высочество? Теперь поработаем, — ровно произнес Крылов, усаживаясь на стул напротив.