Лиана перевела взгляд на Кэйлема. Он сидел все так же неподвижно, с обнаженным плечом, и смотрел на нее. В его темно-синих глазах не было благодарности. Только удивление. И что-то еще, чему она не могла дать названия.

— Вон отсюда, — тихо сказала Лиана.

— Что? — Розалинда подбоченилась. — Ты мне указываешь? Я старшая, между прочим!

— Мне плевать, кто ты. — Лиана шагнула к ней, и сестра попятилась. — Это мой раб. Я его купила. И если ты еще раз подойдешь к нему ближе, чем на десять шагов, я тебе этот халат на голову намотаю и выкину в навозную кучу. Поняла?

Розалинда открыла рот, но ничего не сказала. Потому что Лиана подняла меч и ткнула острием ей в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы та поняла: шутить никто не собирается.

— Ты... ты сумасшедшая! — выдохнула Розалинда.

— Возможно. Но это не отменяет того факта, что через минуту ты либо уйдешь сама, либо уйдешь с дыркой в груди. Выбирай.

В наступившей тишине было слышно, как где-то в стойле всхрапнула лошадь.

— Что здесь происходит?

В дверях конюшни возникла Ингрид. Величественная, в шелковом халате, с идеально уложенными волосами — словно она не спала, а ждала своего выхода. За ее спиной маячили двое слуг с фонарями.

— Мама! — Розалинда бросилась к ней. — Она угрожает мне мечом! Из-за раба! Она сошла с ума!

Ингрид перевела взгляд с дочери на Лиану, с Лианы на Кэйлема, сидящего в стойле с обнаженным плечом. Ее тонкие ноздри раздулись.

— Лиана, объяснись.

— Твои дочери забрались в мое стойло и приставали к моему рабу, — ровно ответила Лиана, не опуская меча. — Я попросила их уйти. Они отказались. Я объяснила последствия.

— Мечом?

— Других аргументов они не понимают.

Ингрид смотрела на падчерицу долгую, тяжелую минуту. В ее глазах плясали бесенята ярости, но она была слишком умна, чтобы закатывать скандал посреди ночи в конюшне.

— Розалинда, Берта, — процедила она сквозь зубы. — В свои комнаты. Немедленно.

— Но мама...

— Я сказала — немедленно.

Сестры переглянулись и, злобно зыркнув на Лиану, выскочили из конюшни.

Ингрид шагнула ближе к Лиане. Фонари слуг осветили ее лицо — красивое, холодное, как у статуи.

— Ты пожалеешь об этом, девочка, — тихо сказала она. — Не сегодня. Не завтра. Но пожалеешь.

— Возможно, — Лиана пожала плечами и, к удивлению Кэйлема, не отвела взгляда. — Но сегодня я пойду спать с чистой совестью. А вы, мачеха, пойдете думать о том, каких дочерей воспитали.

Ингрид побелела от злости. Развернулась и вышла, чеканя шаг. Слуги поспешили за ней.

Конюшня снова погрузилась в тишину.

Лиана постояла несколько секунд, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно опустила меч и повернулась к Кэйлему.

Он смотрел на нее. В темно-синих глазах больше не было удивления. Только холодное, настороженное любопытство.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он не ответил.

— Глупый вопрос, да, — она усмехнулась и провела рукой по волосам, убирая с лица рыжую прядь. — Прости их. Они... они не умеют по-другому.

Молчание.

— Я не для этого тебя покупала, — тихо сказала Лиана, глядя куда-то в сторону. — Не для... этого. Ты мне нужен как воин. Как защитник. И все.

Она перевела взгляд на него. В темноте ее глаза казались почти черными.

— Я не знаю, как тебя зовут. Ты можешь не говорить. Но запомни одно: пока ты со мной — никто не посмеет к тебе прикоснуться без твоего желания. Ни сестры. Ни слуги. Никто. Я обещаю.

Она помолчала, потом добавила:

— Ты, наверное, мне не веришь. И правильно делаешь. Но я не вру.

Кэйлем смотрел на нее и молчал. Внутри бушевал ураган. Он не понимал эту девушку. Совсем. Она купила его, надела ошейник, привязала цепью — и теперь обещает защиту? От кого? От своих же?

Это не имело смысла.

— Ладно, — она вздохнула. — Мне пора. Завтра рано вставать. Дорога долгая.

Она уже повернулась уходить, когда он вдруг сказал:

— Кэйлем.

Она замерла. Обернулась.

— Меня зовут Кэйлем.

Впервые за долгое время он произнес свое имя вслух. Для человека. Для своей хозяйки.

Она улыбнулась. Не той насмешливой улыбкой, которую он видел на рынке. А другой — теплой, почти робкой.

— Кэйлем, — повторила она. — Красивое имя. Спокойной ночи, Кэйлем.

Она ушла, прикрыв за собой дверь.

Он остался сидеть в темноте, глядя на полоску лунного света. Впервые за две недели в его груди шевельнулось что-то, похожее на... надежду?

Он тут же задавил это чувство. Надежда — роскошь, которую не могут позволить себе рабы.

Утро в герцогском поместье всегда начиналось одинаково — с криков павлинов в саду и запаха свежих булочек из кухни. Но сегодня все было по-другому.

Лиана не спала всю ночь.

После того, что случилось в конюшне, она вернулась в свою комнату, но сон не шел. Она сидела на подоконнике, глядя на догорающие звезды, и прокручивала в голове снова и снова: непонятную вибрацию браслета, а уже позже его лицо, его глаза, его голос, сказавший имя.

Браслет на запястье пульсировал ровно три раза, когда она бежала через двор к конюшне. Тогда она не придала этому значения — думала, просто показалось, царапина какая-то или удар. Но сейчас, в тишине ночи, она вспомнила слова торговца:

«Если в его голове возникнет мысль поднять на вас руку, ошейник заблокирует любую агрессию. А если все-таки попытается — браслет предупредит вас. И накажет его»

.

Он не пытался поднять на нее руку. Он даже не смотрел в ее сторону, когда сестры терзали его тело. Но браслет пульсировал. Значит...

Значит, он думал о насилии. О том, чтобы убить. И не ее — сестер. Ошейник считывал каждую его мысль, каждое желание свернуть им шеи, и реагировал.

Она представила, что он чувствовал в те минуты. Унижение, когда Розалинда терлась о него. Бессильную ярость, когда не мог даже пошевелиться. И боль — физическую боль от ошейника, который наказывал его за одни только мысли.