— Магическая связка, — пояснил он. — Теперь он не сможет причинить вам вреда. Совсем. Если в его голове возникнет мысль поднять на вас руку, ошейник заблокирует любую агрессию. А если все-таки попытается — браслет предупредит вас. И накажет его. Сильно.

Я почувствовал, как магия вползает под кожу, связывая меня с этой девушкой невидимой нитью. Меня замутило. Это было хуже, чем цепи. Хуже, чем голод. Хуже, чем унижение на публике.

Теперь я не мог даже убить ее, если бы захотел.

Меня наскоро обтерли какой-то грязной тряпкой, накинули на плечи рваный плащ (видимо, чтобы не шокировать прохожих голым телом) и привязали цепью к роскошной карете.

Привязали как собаку.

Я стоял на грязной мостовой, босой, голодный, униженный, и смотрел, как моя новая хозяйка садится в карету. Рыжие волосы мелькнули в проеме двери и исчезли.

— Ну? — донесся до меня женский голос. — Кого выбрала? Показывай.

— И кто это? Какой-нибудь красавчик?

— Эльф.

Тишина. Потом визг — такой пронзительный, что даже лошади шарахнулись.

— ЭЛЬФ?! Ты с ума сошла?! Эльфы опасны! Они дикие! Они...

— Они созданы для плотских утех. – Передразнила Розалинду Лиана. – Ты сама говорила. Так что, может, я просто решила проверить теорию леди Вильсон на практике.

Я замер.

Вот оно. Значит, все-таки. Она такая же, как все. Купила меня для постели. Для утех. Для того, чтобы проверить, правду ли говорят про эльфов.

Ярость вспыхнула внутри, обжигая горло. Я рванулся, забыв про цепь, про ошейник, про магию — и тут же упал на колени, потому что шею сдавило невидимой удавкой. Руны на ошейнике вспыхнули красным, и боль пронзила все тело, выбивая воздух из легких.

— Тихо, тихо, длинноухий, — хохотнул стражник, дергая цепь. — Не дергайся. Теперь ты не опасен. Ни для кого.

Я поднял голову и посмотрел на карету. Она не видела меня. Сидела внутри, улыбалась своим мыслям, довольная покупкой.

Карета тронулась. Цепь натянулась, заставляя меня идти.

Я шел за ней, как собака, босыми ногами по острым камням, и смотрел на ее затылок сквозь грязное стекло. Рыжие волосы. Хрупкие плечи. Двадцать два золотых.

Она даже не знает моего имени.

Она даже не спросила.

Я шел и думал о том, что ночью, когда все уснут, я все равно попытаюсь. Наперекор магии, наперекор ошейнику. Лучше смерть, чем дом утех. Лучше смерть, чем быть игрушкой для этой рыжей девчонки, которая купила меня, чтобы проверить теорию о размерах эльфийского достоинства.

Но в глубине души, там, где я прятал самые постыдные мысли, шевельнулось что-то другое. Воспоминание о ее взгляде. О том, как она смотрела на меня в клетке. Не как на вещь. Не как на инструмент для удовольствия. Как на...

На кого?

Я не знал. И это бесило больше всего.

Меня зовут Кэйлем. Я воин из Северного клана. Я убил сорок семь человек в том бою, прежде чем они взяли меня. Я никогда не просил пощады и не получал ее.

И сейчас я шел на цепи за девчонкой, которая купила меня, чтобы проверить теорию о плотских утехах.

Боги, если вы есть — дайте мне сил дожить до ночи.

Чтобы встретить смерть достойно.

В конюшне пахло сеном, лошадьми и свободой.

Кэйлем сидел на куче соломы в дальнем стойле, которое слуги поспешно оборудовали под его временное жилье. «Для раба сойдет», — бросил управляющий, когда его втаскивали сюда, привязанного все к той же проклятой цепи.

Цепь прикрепили к тяжелому железному кольцу, вбитому в стену. Длина позволяла дойти до ведра с водой и до кучи сена, на которой предстояло спать.

Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на тонкую полоску лунного света, пробивающуюся сквозь щель в крыше. Тело ныло после марша по городу, ступни саднили от порезов, но это была знакомая боль. Боль тела он умел терпеть.

Боль души была хуже.

Чуть позже пришли двое слуг с ведрами горячей воды, жесткими мочалками и едким мылом, и принялись тереть его, как нашкодившего жеребца. Он не сопротивлялся — ошейник все равно не дал бы. Просто сидел, пока они смывали с него грязь, пот и остатки достоинства.

А потом принесли еду.

Настоящую еду. Горячий суп с мясом, свежий хлеб, даже кусок сыра. Кэйлем смотрел на это и не верил своим глазам. Две недели баланды — и вдруг такое. Он подумал, что это последняя трапеза перед смертью. Или перед домом утех, что одно и то же.

Он съел все. До последней крошки. Потому что северные воины не отказываются от еды, даже перед казнью.

Слуги ушли, оставив его одного в темноте. И теперь он сидел и ждал. Чего — сам не знал. Свою рыжую хозяйку? Смерти? Утра?

Дверь конюшни скрипнула.

Кэйлем напрягся, вглядываясь в темноту. Шаги были легкими, но не теми. Не ее шагами. Два человека. Женщины. Хихиканье.

— Тише ты, разбудишь всю конюшню, — прошипел один голос.

— А что, лошади обидятся? — хохотнул второй.

Сестры. Те самые, что обсуждали его на рынке. Кэйлем узнал бы эти голоса из тысячи.

Они подошли ближе, и лунный свет выхватил их лица. Темноволосая, острая, хищная — старшая. И бледная, размытая копия — младшая. Обе в ночных халатах, накинутых поверх сорочек, с распущенными волосами и блестящими глазами.

— Ой, смотри, он здесь, — Берта хихикнула и ткнула пальцем в сторону стойла. — Правда, красивый. Даже чистыми такими... страшными становятся?

— Заткнись, — оборвала ее Розалинда, приближаясь к стойлу. — Эй, длинноухий. Не спишь?

Кэйлем молчал. Смотрел на них и молчал.

— Ну чего ты с ним церемонишься, — Берта подошла ближе, разглядывая его с любопытством ребенка, рассматривающего жука. — Он же раб. Можно делать что хочешь.

— Именно, — Розалинда улыбнулась той улыбкой, от которой у Кэйлема внутри все сжалось. — Мы пришли познакомиться поближе.

Она перешагнула через низкую ограду стойла и оказалась внутри. Подошла вплотную. Слишком близко. Запах ее духов — приторно-сладкий, навязчивый — заполнил его легкие.

— Слушай, длинноухий, — она провела пальцем по его плечу, и Кэйлема передернуло от отвращения. — Твоя новая хозяйка — дура. Она купила тебя, но не знает, что с тобой делать. А мы знаем.

Берта захихикала за ее спиной.