— Как же мы могли пропустить такое событие? — Ингрид улыбнулась своей обычной ледяной улыбкой. — Наша девочка отправляется в самостоятельную жизнь. Мы все так за тебя рады.

— Правда? — Лиана посмотрела на сестер. Розалинда сверлила ее взглядом, полным ненависти. Берта прятала глаза. — Что-то не похоже.

— Розалинда просто не выспалась, — сладко пропела Ингрид. — Ночью ей не спалось. Говорит, какие-то странные звуки из конюшни доносились. Ты ничего не знаешь об этом, дорогая?

Лиана внутренне сжалась, но лицо сохранила невозмутимым.

— Понятия не имею. Наверное, лошади беспокоились. Перед дальней дорогой это бывает.

— Лошади, — хмыкнула Розалинда, и в ее голосе прозвучала такая злоба, что Лиана невольно сделала шаг назад. — Конечно, лошади. А не твой драгоценный эльф, который...

— Розалинда, — оборвала ее Ингрид, не повышая голоса, но так, что та сразу замолкла. — Не порти сестре прощание.

Она шагнула ближе к Лиане и положила руку ей на плечо. Со стороны это выглядело как жест заботливой матери. На самом деле пальцы впились в кожу так, что наверняка останутся синяки.

— Береги себя в этих диких землях, девочка, — тихо сказала Ингрид, глядя ей прямо в глаза. — Там опасно. Мало ли что может случиться с молодой леди без защиты. Особенно если ее защитник — дикий эльф, который, говорят, только и ждет, чтобы перерезать глотку своей хозяйке.

Лиана высвободила плечо.

— Я справлюсь, мачеха. Не волнуйтесь.

— О, я и не волнуюсь, — Ингрид улыбнулась. — Я просто желаю тебе удачи. Она тебе понадобится.

Из конюшни вывели Кэйлема.

Лиана обернулась и замерла.

Он шел между двумя слугами, и цепь на его шее позвякивала при каждом шаге.

Лиана с удивлением заметила, что на нем уже не вчерашние лохмотья. Кто-то из слуг, по ее вчерашнему распоряжению — выдал ему новую одежду. Черные брюки из плотной ткани, заправленные в удобные высокие сапоги из мягкой кожи. Белая льняная рубашка, свободная, но подпоясанная простым ремнем, и поверх нее — темно-синий жилет, расшитый серебряной нитью. Не роскошно, но добротно. Почти благородно.

Кто-то даже причесал его — волосы больше не висели спутанными космами, а были убраны в низкий хвост, открывая лицо.

Лиана перевела дух. Хорошо. Значит, слуги поняли приказ правильно. Она не хотела везти его как скотину, в грязи и рванье. Если уж он едет с ней, пусть едет как человек. Как воин.

Но даже не это поразило ее больше всего.

Высокий, прямой, с гордо поднятой головой и взглядом, устремленным куда-то вперед, сквозь всех этих людей — он выглядел так, будто не рабские цепи украшают его шею, а боевой трофей. Будто это он победитель, а они — пленники его презрения.

Когда он проходил мимо крыльца, Розалинда не удержалась...

— Смотри-ка, наш ночной гость. Как спалось, длинноухий? Не замерз без компании?

Кэйлем даже не повернул головы. Прошел мимо, как будто она была пустым местом.

Розалинда побагровела и хотела что-то крикнуть, но Берта схватила ее за руку.

— Лиана, — раздался тихий голос сзади.

Она обернулась.

На крыльце, в тени колонны, стоял отец.

Лорд Ричард выглядел постаревшим лет на десять за эту ночь. Под глазами залегли тени, плечи ссутулились, а во взгляде было что-то такое... жалкое, что у Лианы защемило сердце.

— Папа, — она шагнула к нему, но он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на нее.

— Ты уверена? — тихо спросил он. — Там... там дикие земли. Опасно.

— Здесь тоже опасно, папа, — ответила Лиана. — Только по-другому.

Он отвел глаза. Посмотрел куда-то в сторону, на Ингрид, которая наблюдала за ними с хищной улыбкой.

— Я... я напишу тебе, — сказал он. — Как устроишься, сообщи.

— Хорошо, папа.

Пауза. Лиана ждала. Ждала, что он обнимет ее. Скажет что-то важное. Попросит прощения. Хоть что-то.

Но он просто стоял. Молчал. Смотрел в сторону.

— Мне пора, — сказала Лиана, и голос ее дрогнул. — Прощай, папа.

Она развернулась и пошла к карете, не оглядываясь. Если она оглянется, то разревется. А плакать при мачехе и сестрах — последнее, что она себе позволит.

Кэйлем уже сидел внутри кибитки, прикованный цепью к скамье. Рядом с ним оставили место для нее.

Лиана забралась внутрь и села напротив него, чтобы видеть дорогу. Кучер хлестнул лошадей, кибитка дернулась и покатилась по мостовой.

Она смотрела в окно на удаляющееся поместье. На колонны, за которыми стоял отец, так и не решившийся выйти. На мачеху, машущую рукой с притворной нежностью. На сестер, злых и униженных.

— Свобода, — прошептала она. — Ну здравствуй.

Кэйлем молчал. Сидел напротив, глядя в пол, и даже не смотрел на нее.

Она думала, что сейчас будет легко. Что побег — это решение всех проблем. Что за воротами поместья начнется новая, счастливая жизнь.

Но глядя на него — молчаливого, закрытого, — она вдруг поняла: проблемы только начинаются.

У нее есть раб, который ненавидит всех людей. У него есть ошейник, который не дает ему убить ее, но не дает и свободы. У нее есть месяц пути, за который может случиться все что угодно.

— Кэйлем, — позвала она тихо.

Он поднял голову.

— Что?

— Ничего. Просто... спасибо, что сказал имя. Вчера.

Он смотрел на нее долгую минуту. Потом снова опустил глаза в пол.

Кибитка катилась вперед, увозя их от прошлого в будущее, о котором никто из них ничего не знал.

И это было страшнее всего.

Три дня пути пролетели как одно долгое, тягучее мгновение.

Дорога на север тянулась через перелески и поля, мимо сонных деревушек и шумных торговых городков. Кибитка мерно покачивалась на ухабах, колеса отсчитывали милю за милей, а внутри нее, в тесном пространстве, где невозможно было спрятаться от чужих взглядов, двое делали вид, что не смотрят друг на друга.

Лиана ловила себя на том, что ее взгляд то и дело соскальзывает с дорожных пейзажей на него. Как он сидит — прямо, несмотря на усталость, с гордой осанкой, которую не сломили ни цепи, ни голод. Как его пальцы — длинные, с идеальными, словно точеными ногтями — сжимаются в кулаки, когда кибитку сильно трясет. Как его волосы падают на лицо, закрывая скулы, и как он иногда откидывает их назад одним коротким, почти раздраженным движением.