Он был красив. Не той мальчишеской красотой, которой грезили столичные барышни, обсуждая очередного певца или поэта. Другой — суровой, опасной, мужской. Шрамы на его теле не портили его, а делали... настоящим. Каждый шрам рассказывал историю. Каждая линия мышц под тонкой тканью рубашки обещала силу, которую не купишь ни за какие деньги.

Лиана отводила взгляд, краснела и снова смотрела.

Кэйлем тоже смотрел.

Он делал это реже, украдкой, но его темно-синие глаза то и дело останавливались на ней, когда она отворачивалась к окну. Он изучал ее так же, как она изучала его, — с холодным любопытством исследователя, наткнувшегося на неизвестный вид.

Она была странной. Не похожей на тех человеческих самок, которых он встречал раньше. Те смотрели на него как на вещь — с вожделением, с презрением, со страхом, но всегда как на вещь. Она смотрела иначе. В ее зеленых глазах не было ни похоти, ни брезгливости. Только... интерес. И что-то еще, чему он не мог подобрать названия.

Она пахла цветами и чистотой. Она говорила с ним тихо, не приказывала, не унижала. Единственное, что она приказала – накормить его, одеть, обуть. Она вступилась за него перед сестрами, рискуя собственным положением.

Зачем?

Этот вопрос свербел в мозгу не переставая. Люди так не поступают. Люди не видят в эльфах равных. Люди не защищают рабов от своих же.

Она была загадкой. А загадки ему не нравились.

Но еще больше обескураживало то, что он начал замечать детали. Как солнце золотит ее рыжие волосы, когда она сидит у окна. Как она кусает губы, когда о чем-то задумывается. Как смешно морщит нос, когда дорожная пыль лезет в кибитку. Как ее зеленые глаза вспыхивают, когда она смотрит на него и думает, что он не видит.

Он видел. Он видел все.

И это пугало сильнее, чем любой бой.

На третий день пути Лиана приказала остановиться.

— Дальше будет развилка, — объяснила она кучеру, пожилому мужчине по имени Томас, который сопровождал их с двумя вооруженными слугами. — Мы отдохнем здесь часок, а потом поедем дальше. Вы пока лошадей напоите.

— Слушаюсь, миледи, — Томас спрыгнул с к

о

зел и направился к ручью, журчащему неподалеку.

Лиана подождала, пока слуги отойдут подальше, и повернулась к Кэйлему.

— Выходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поговорить надо.

Он вышел, и цепь на его шее звякнула. Лиана поморщилась.

— Отойдем. Туда, к деревьям.

Они отошли на край поляны, где густые кусты скрывали их от любопытных глаз слуг. Лиана остановилась, повернулась к нему лицом и глубоко вздохнула.

— Повернись.

Он нахмурился, но послушался.

Она достала из кармана маленький ключ — тот самый, который дал ей торговец, предупредив: «Не потеряйте, леди. Без ключа ошейник не снять». Ее пальцы дрожали, когда она вставляла ключ в замок на его шее.

Щелчок.

Ошейник упал в траву.

Кэйлем замер. Его рука невольно потянулась к шее, к месту, где не прекращаясь жгла проклятая магия. Кожа была чистой. Он мог дышать. Он был свободен.

— А теперь браслет, — Лиана стянула с запястья тонкий серебряный ободок и положила его рядом с ошейником.

Она подняла на него глаза. В зеленых глазах плескалась решимость и страх.

— Ты свободен, Кэйлем, — сказала она тихо. — Можешь идти. Я не буду тебя держать.

Он смотрел на нее и не верил.

— Что?

— Я сказала — ты свободен. Иди. Лес вон там. Через три дня будешь на севере. Никто тебя не остановит.

— Зачем? — голос его прозвучал хрипло, почти грубо. — Зачем ты это делаешь?

— Затем, что я не хочу держать рабов, — она отвернулась, глядя куда-то в сторону. — Я купила тебя, потому что... потому что не могла не купить. Ты смотрел на меня так... в общем, неважно. Но я не для того, чтобы ты был моей вещью. Ты воин. Ты должен быть свободен.

— Свободен? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты знаешь, что такое свобода для такого, как я?

Она обернулась.

— Что ты имеешь в виду?

Он подошел ближе. В его глазах горел темный, опасный огонь.

— Посмотри на меня, — он резко рванул ворот рубашки, обнажая плечо. — Видишь?

Лиана увидела. На его коже, чуть ниже ключицы, темнел рисунок — сложная вязь рун, въевшаяся в кожу, словно татуировка.

— Клеймо раба, — сказал он глухо. — Его ставят магией. Оно не смывается. Даже если снять ошейник, любой эльф, увидев это, поймет, что я был в рабстве. Что меня выставляли на продажу. Что мое тело видели чужие.

Он помолчал, и в голосе его зазвенела горечь.

— Мой клан не примет меня обратно. Для них я мертв. Или хуже — предатель, позволивший взять себя живым. Северные эльфы не берут в плен. Северные эльфы умирают с мечом в руках. А я... я выжил. И теперь я изгой.

Лиана смотрела на него, и сердце ее разрывалось.

— Кэйлем, я...

— Ты спрашиваешь, хочу ли я свободы? — перебил он. — Свободы, чтоб быть изгоем? Свободы, чтоб скитаться по лесам, зная, что любой встречный эльф плюнет мне вслед? Что мой народ вычеркнул меня из памяти?

Он шагнул еще ближе. Так близко, что она чувствовала жар его тела.

— Нет, леди. Я не хочу такой свободы.

— Тогда чего ты хочешь? — выдохнула она, задрав голову, чтобы видеть его лицо.

Он смотрел на нее долгую, тяжелую минуту. В темно-синих глазах бушевала буря.

— Я хочу служить той, кто увидела во мне человека, — сказал он наконец. — Той, кто защитила меня от своих же. Той, кто кормит и одевает, и не смотрит как на вещь. Ты странная, Лиана. Ты не похожа на других людей. И я... — он запнулся, словно слова давались ему с трудом. — Я выбираю остаться.

У Лианы перехватило дыхание.

— Но ошейник... — начала она.

— Надень его обратно, — перебил он. — Не потому, что я твой раб. А потому что это единственный способ для меня быть рядом с тобой, не боясь, что мой собственный народ убьет меня при встрече. И потому что... — он отвел глаза. — Потому что я хочу знать, что ты в безопасности. А без ошейника моя магия не заблокирована, и я могу быть опасен для всех. Даже для тебя.