— Год или два, — повторила Лиана. — А мачеха сказала... отец сказал... они говорили, что поместье ждет меня. Что оно в порядке. Что...

Она осеклась и вдруг засмеялась. Нервно, истерично.

— Конечно. Конечно же! Они знали. Они все знали! Ингрид знала, что здесь пепелище. И сестры знали. Потому и дали так легко. Потому и не спорили!

— Лиана...

— Они подарили мне мертвые земли! — закричала она, поворачиваясь к нему. На глазах блестели слезы, но она не плакала. — Понимаешь? Я ехала месяц! Месяц, Кэйлем! Думала о доме, о будущем, о нас! А они просто... просто избавились от меня! Отправили умирать в пустыню!

Она опустилась на колени прямо в траву, посреди пепелища, и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись — сначала беззвучно, потом все сильнее.

— Я никому не нужна, — рыдала она. — Отцу плевать. Мачеха ненавидит. Сестры презирают. А теперь еще и дом... единственное, что у меня было... его нет. Ничего нет.

Кэйлем опустился рядом. Сел на корточки, потом на колени, и осторожно, боясь спугнуть, обнял ее.

— Лиана...

— Уходи, — всхлипнула она. — Зачем тебе это? Ты свободен. Уходи, пока не поздно. Я ничего не могу тебе дать. Ни дома, ни денег, ни будущего.

— Глупая, — тихо сказал он, прижимая ее к себе крепче. — Совсем глупая девочка.

— Я не девочка, — пробормотала она в его грудь.

— Девочка. Которая не понимает самой главной вещи.

— Какой?

Он отстранился чуть-чуть, взял ее лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. В темно-синих глазах горел ровный, теплый огонь.

— Дом — это не стены, Лиана. Не крыша, не окна, не камин, о котором ты так мечтала. Дом — это мы. Ты и я. Здесь, — он прижал ее руку к своей груди, туда, где билось сердце. — И здесь, — коснулся ее груди в районе сердца. — Все остальное можно построить заново.

— Построить? — она всхлипнула. — На что? У нас нет столько денег. Нет инструментов. Нет людей.

— У нас есть руки, — он показал свои — большие, сильные, в мозолях воина. — И у нас есть голова, — коснулся ее виска. — И есть желание. А больше ничего и не надо.

— Но лес вокруг... зима скоро...

— Значит, будем готовиться к зиме, — спокойно ответил он. — Я строил дома в лесу. Я знаю, как. Ты будешь помогать. Найдем уцелевшие постройки, приведем в порядок. Лес рядом — это дрова, это стройматериал. Озеро должно быть — это вода и рыба. Дичь в лесу есть — будет мясо.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это огромная работа. Мы не справимся вдвоем.

— Мы справимся, — он поцеловал ее в лоб. — Потому что у нас нет другого выхода. Потому что мы друг у друга есть. Потому что я не уйду. Никогда. Поняла?

Лиана смотрела на него сквозь слезы. И вдруг — впервые за этот страшный час — уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке.

— Правда?

— Правда.

Она обхватила его за шею и прижалась изо всех сил.

— Я так испугалась, — шептала она. — Так испугалась, что останусь одна.

— Не останешься. Никогда. Я с тобой.

Они сидели на пепелище, обнявшись, и ветер трепал их волосы. Вереск шумел вокруг, лиловый и бескрайний.

— Знаешь, — сказала Лиана тихо, успокаиваясь, — а ведь он правда красивый. Вереск. Даже здесь, среди руин.

— Красивый, — согласился Кэйлем. — А представляешь, как будет красиво, когда мы построим новый дом? Когда из окон будет видно это море?

— Лиловое море, — мечтательно протянула она.

— Наше море.

Лиана вздохнула, вытерла слезы и поднялась на ноги. Посмотрела на развалины, на заросший двор, на покосившиеся хозяйственные постройки вдалеке.

— Ну что ж, — сказала она, и в голосе ее зазвенела знакомая Кэйлему решимость. — Значит, будем строить. С чего начнем?

— С осмотра, — он поднялся следом. — Посмотрим, что уцелело, что можно использовать. Найдем место для ночлега. А завтра... завтра начнем.

— Завтра, — кивнула она. — У нас есть завтра.

— Много завтра, — улыбнулся он. — Целая жизнь.

Они взялись за руки и пошли осматривать пепелище. Солнце клонилось к закату, заливая вересковые холмы золотом и багрянцем.

И в этом свете даже руины казались не такими страшными. Потому что там, где двое, — там всегда жизнь. Даже на пепле.

Первый день они провели в разборах руин.

Кэйлем оказался прав: среди обгоревших развалин нашлось немало полезного. Уцелевшие камни, которые можно было использовать для новой кладки. Несколько почерневших, но крепких балок. Кусок железной кровли, чудом не расплавившийся в огне. Даже старый колодец, заваленный мусором, но все еще полный воды.

Они ночевали в полуразрушенной конюшне — единственном строении, где уцелела крыша. Кэйлем натаскал сена, соорудил подобие постели, развел очаг прямо на земляном полу. Было холодно и неуютно, но, когда они засыпали в обнимку, укрытые единственным одеялом, Лиана чувствовала себя почти счастливой.

— Завтра пойду в лес, — сказал Кэйлем, глядя на догорающие угли. — Надо осмотреть окрестности. Может, найду дичь. Или что-то полезное.

— Я с тобой.

— Нет. Ты останешься здесь и будешь разбирать завалы. Нужно понять, что еще можно спасти.

Лиана хотела спорить, но поняла — он прав. Работы было невпроворот, а вдвоем они управлялись быстрее.

— Хорошо. Только недолго.

— К обеду вернусь, — пообещал он, целуя ее в макушку.

Утро следующего дня выдалось туманным и сырым.

Кэйлем ушел на рассвете, растворившись в молочной пелене. Лиана осталась одна, ворочая камни и обгоревшие доски. Работа не шла — мысли то и дело возвращались к тому, сколько всего нужно сделать, сколько денег нужно, сколько людей...

Она так увлеклась своими мрачными размышлениями, что не сразу заметила странный звук.

Шорох. За спиной.

Лиана резко обернулась, хватаясь за нож, который всегда носила с собой после нападения разбойников.

В двух шагах от нее стоял мальчишка.

Лет четырнадцати-пятнадцати, тощий, чумазый, в рваной куртке и огромных сапогах явно с чужого плеча. В руках он сжимал узелок, а в глазах застыл испуг затравленного зверька.