Она нашла тряпку и маленький кувшинчик с водой и осторожно промокнула окровавленное лицо Торун. Это напомнило ей о том, как она обрабатывала раны Дервина после того, как он попадал в беду дома.

Она стерла каплю крови с шеи Торун, и ее мысли вернулись к Бору. Она также лечила его раны в Фоссвуде. В песнях говорилось, что именно так Девятеро приручили Зверя Лата – они впервые проявили к нему доброту и были вознаграждены преданностью. Она проявила доброту к Бору, а он предал ее! Она выместила свою злость на тряпке, сжимая ее, как шею курицы. Ей хотелось, чтобы ее руки были испачканы кровью Бора, а не бедной Торун. Глупо было путешествовать с Бором. Ольва проклинала себя за то, что позволила страху перед Дорогой взять верх над собой. Старые обычаи, основанные на заповедях Заступников, запрещали покидать родину без веской причины, и в этом была великая мудрость. Если бы Дервин послушался этого обычая, они все еще были бы в безопасности дома в Эрсфеле.

Торун зашевелилась и что-то пробормотала себе под нос по-дварфийски. Она отмахнулась от влажной ткани и снова погрузилась в бессознательное состояние.

Ольва откинулась на спинку стула и уставилась на лицо дварфийки. Она знала Торун всего несколько дней, но уже чувствовала близость с ней. Она слышала, что в дороге быстро завязываются дружеские отношения, и что они крепки. Общие опасности и трудности способствуют сближению.

Конечно, в Эрсфеле были люди, которых Ольва знала всю свою жизнь, но если она никогда больше их не увидит, ей будет все равно. Возможно, именно одиночество Дороги породило такую дружбу – кроме горстки дальних родственников и еще нескольких человек в Хайфилде, Ольва никого не знала во всем мире. Здесь она была одна, чужая всему миру. Здесь она могла быть кем угодно, если бы захотела. В Эрсфеле она была вдовой Галвина Фостера, последней из рода Длинного Тома, предостережением о равновесии весов судьбы, трагедией. Здесь ее никто не знал. Здесь Альф не был Альфом, не был здоровяком, он был сэром Ламмергейром из Девяти, героем Некрада.

Однако кровные узы сохранялись. Кровь важнее всего остального. Даже если бы она взяла другое имя и вела другую жизнь, она все равно оставалась бы матерью Дервина и сестрой Альфа. Когда мальчик родился, она помнила, как Галвин убаюкивал его, читая строчки из книги Форстеров. Семья Форстеров была далека от аристократии, но они состояли в дальнем родстве с лордами Саммерсвелла, много поколений назад, и Галвин помнил их всех. Он так гордился тем, что у него есть сын, каждое поколение - звено в цепи, уходящей в забытое прошлое и непостижимое будущее. Это давало ему ощущение места, комфорта.

Она встала и прошлась по маленькой каюте, чувствуя, как палуба то вздымается, то опускается под ней. Каждая накатывающаяся волна, каждый порыв ветра, сотрясавший лодку, уносили их все дальше на север, навстречу судьбе, уготованной им Люльфом Мартенсом.

"Почему ты не вернулся домой, Альф?" - прошептала она вслух. Если бы Альф вернулся домой, а не послал Бора, она никогда бы не потеряла Дервина и не оказалась бы в этой камере. Но Альф предпочел своих друзей, а не ее, выбрал своих товарищей по Дороге, а не кровных родственников. Он вернулся к Девяти и снова отправил домой в Эрсфель только печаль.

"Я должна была догадаться", - сказала себе Ольва. "Я знала. Я была дурой. Все говорили мне, что Бору нельзя доверять. Но я слишком боялась идти одна". Она в отчаянии впилась ногтями в ладони, сжимая руки.

" . . . Ламмергейр. . . " - донесся слабый шепот с койки. Глаза Торун были полуоткрыты.

"Шшш. Отдыхай."

"Я отдыхаю. В постели", - прошептала Торун. "Воды?"

Ольва дала ей отхлебнуть из кувшина. Из-за крена корабля половина воды пролилась на рубашку дварфийки. Торун закашлялась, вытерла рот и слегка приподнялась. "Ламмергейр доверял Бору, - сказала она, - так что если ты дура, то и он тоже".

Ольва насмешливо хмыкнула. "Альф никогда не был лучшим знатоком того, кому стоит доверять. Когда мы были молоды, его легко было сбить с пути. Я не знаю, как часто другие дети доставляли ему неприятности - а потом он злился, и кому-то становилось больно. Но что-то говорит мне, чтобы я не беспокоилась о Боре". Она забарабанила пальцами по деревянной раме кровати. "Он хотел ограбить тебя. В ночь после того, как ты спасла нас - после того, как ты спасла ему жизнь! - он хотел украсть все, что можно, из твоего лагеря и убежать в ночь. Я должна была увидеть в нем того, кем он был".

"Моя семья была бы ему благодарна", - сказала Торун. "Они пытались сделать все возможное, чтобы заставить меня отказаться от занятий магией. Они называли меня глупой, инфантильной и сумасшедшей. Магия не для дварфов. Если бы он забрал мои книги, записи и все остальное, тогда..." Она пригладила волосы, которые все еще были взъерошены после удара молнии. Осторожно пощупала обожженный участок на боку и поморщилась. "Может, не стоило его останавливать?"

"Не говори глупостей. Ты имеешь такое же право, как и все остальные, исполнять желания своего сердца".

"Если бы все так поступали, мир бы развалился. Так мне говорили в Дварфхольте", - пробормотала Торун. Ее голова откинулась на тонкую подушку, как будто она потерпела поражение. "Преследовать мечты - удел очень немногих".

"Не знаю. Может быть, осознание того, что у тебя есть сердечное желание, оправдывает стремление к нему". Ольва потерла виски. "Не знаю, было ли у меня когда-нибудь свое собственное. Когда у тебя есть ребенок, его мечты становятся твоими". Даже когда она говорила это, в ее голос закралось сомнение. "Все, чего ты хочешь, это... это сделать так, как лучше для него".

Дварфийка фыркнула. "А что ты будешь делать, когда найдешь Дервина?" спросила Торун, невнятно выговаривая слова. Ее глаза были затуманены. Ольва присела на койку дварфийки и снова приложила к ушибленной голове смоченную водой тряпку. Она оценила то, как дварфийка говорила, ее уверенность. Когда ты найдешь его, а не если. Бор сказал бы "если".

"Если бы мы нашли его в Фоссвуде, я бы отправил его домой в Эрсфель. Я бы содрала с него кожу живьем. Наказала бы его так, чтобы он больше не смел ступить за пределы долины". Ольва пожала плечами. "А сейчас... Я не знаю".

"Моя семья никогда не преследовала меня. Они мешали мне учиться. Они забрали мои записи и камни, которые я купила. Они требовали, чтобы я вела себя хорошо. Они пытались отправить меня в... женский монастырь, я полагаю, ты бы назвала это так. Или в сумасшедший дом. Место, куда отправляют провинившихся детей из респектабельных семей, чтобы скрыть свой позор. Но после того, как я вышла из ворот Дварфхольта, все было кончено. Они не погнались за мной и никого не прислали, чтобы вернуть меня домой. Все, что их волнует, - это их положение в Дварфхольте".

А Ольве был дорог Эрсфель? Она прожила там всю свою жизнь и никогда не знала другого места. Конечно, в деревне было много мест, которые ей нравились. Весной во дворе раздавалось возбужденное блеяние новорожденных козлят. Поздней осенью сквозь священный лес пробивались лучи слабого света. Сидеть у очага холодным зимним вечером, зная, что в кладовке все в порядке и есть запас дров, - но больше всего она ценила в деревне ее предсказуемость. По дороге из Хайфилда мало кто ходил, а после войны долину не тревожили никакие чудовища.

Что это было для нее - дом или убежище? А что было для Дервина?

"Скорее всего, моя семья права", - сказала Торун. "Я потратила годы на поиски магии, но сейчас я не ближе, чем когда начинала. Во мне нет магии. Но, думаю, оно того стоило, стоило всего этого стыда и всей работы, чтобы хоть раз увидеть, как творится настоящая магия. Увидеть, как мастер Блейз произносит одно из великих заклинаний! Увидеть... увидеть чудеса... "Ее темные глаза закрылись.