Дмитрий устало покачал головой, глядя на пляшущие языки костра.

— Я не чувствую в себе ничего похожего на храбрость, Кадзуо-сан. Я просто не хотел умирать, не хотел, чтобы убили людей нашего уважаемого даймё, и не хотел, чтобы то, что мы строим, сгорело зря.

Хаттори Кадзуо, выслушав перевод, ненадолго замолчал, глядя на огонь с тем же тяжёлым, сосредоточенным выражением, что не сходило с его лица весь этот долгий день, а после произнёс, — (Феррейра позже признался Дмитрию, что редко слышал от этого немногословного воина столь развёрнутую речь):

— В нашей стране говорят, что истинная храбрость редко выглядит как храбрость в глазах того, кто её проявляет, — она чаще выглядит как отчаяние или упрямство. Только со стороны, много позже, становится ясно, что это было мужество. Не терзай себя вопросом, было ли то, что ты сделал этой ночью, достаточно смелым, Дзимитори-сан. Спроси себя лучше, что ты сделаешь завтра, — вот это куда важнее для человека, чей дом стал полем боя.

Слова эти, переведённые Феррейрой с явным уважением к сказанному, ещё долго не шли у Дмитрия из головы, пока он, наконец оставшись один в наспех восстановленном шатре, лежал без сна, глядя в тёмный полог над головой и снова и снова прокручивая в памяти события минувшей ночи: блеск клинка в темноте, крик Юки, тяжесть чужого меча в руке, горячую кровь на лице. Сон не шёл к нему долго, а когда всё же пришёл, был тяжёлым и рваным, полным неясных, тревожных образов, из которых он то и дело выныривал в холодном поту, хватаясь спросонок за край татами, будто вновь ожидая увидеть занесённый над собой клинок.

Далеко на западе, за грядой невысоких, поросших лесом гор, в своей резиденции Такаги Ёсинага весь этот день провёл в растущем, плохо скрываемом беспокойстве. Идзуми Тададзанэ, отправивший людей из Кога ещё несколько дней назад и рассчитавший время их возвращения с точностью, свойственной человеку, привыкшему иметь дело с наёмными убийцами не первый год, ожидал первых вестей самое позднее к вечеру этого дня — обычно хотя бы один гонец из числа менее приметных членов отряда возвращался с кратким докладом об исполнении поручения ещё до того, как весть о случившемся успевала разнестись по обычным, открытым каналам. Но вечер миновал, а вслед за ним минула и ночь, и никто не явился ни к Идзуми, ни к самому даймё с известием о том, что чужеземец мёртв, чертежи сожжены, а укрепления обращены в пепел. Такаги Ёсинага, привыкший за годы своего кровавого восхождения к власти доверять лишь собственной осторожности, всё сильнее хмурился, расхаживая по комнате в ожидании хоть каких-то сведений, и когда на второй день после условленного срока к нему наконец явился один из его немногочисленных лазутчиков, тайно наблюдавших за окрестностями южного ущелья, — явился не с докладом об успехе, а с известием о полном провале, — лицо даймё окаменело, будто выточенное из того же холодного камня, что и стены его крепости.

— Все пятнадцать человек? — переспросил он глухим, не предвещающим ничего доброго голосом, когда лазутчик, низко склонившись, закончил свой сбивчивый доклад о том, что видел издали: тела, сложенные вдоль лагеря, усиленные караулы, прибывшего к рассвету самого Сакакибару Сигэнори с вооружённым отрядом.

— Насколько я успел разглядеть, мой господин, спасшихся не было ни одного, — подтвердил лазутчик, не смея поднять глаз. — Судя по количеству тел, что я насчитал издали, погиб весь отряд.

Идзуми Тададзанэ, стоявший чуть в стороне, слушал этот доклад с непроницаемым, но заметно побледневшим лицом. Пятнадцать опытных, проверенных в подобных делах наёмников из Кога — сила, способная в иных обстоятельствах решить исход небольшого пограничного столкновения, — оказались уничтожены крестьянами, наспех вооружившимися плотницкими инструментами, и горсткой самураев, застигнутых врасплох в глухой предрассветный час. Это было не просто военной неудачей — это было унижением, которое не могло не отразиться и на репутации самого Идзуми как советника, отвечавшего за подобные тайные дела.

— Чужеземец жив? — спросил Ёсинага, всё тем же тяжёлым, лишённым всякого выражения голосом.

— По всем признакам — жив, мой господин. Я видел издали фигуру, похожую по описанию на него, среди тех, кто помогал восстанавливать сгоревший участок ограды.

Даймё долго молчал, глядя куда-то в пустоту перед собой, и в этой тишине читалось куда больше ярости, чем в любом гневном выкрике. Наконец он произнёс, понизив голос почти до шёпота, — привычка, выработанная годами жизни в атмосфере постоянных заговоров и подозрений:

— Значит, Сакакибара Сигэнори не только выстроил укрепления, каких прежде не видели в этих землях, но и защитники его оказались достаточно стойки, чтобы отбить нападение целого отряда Кога, не потеряв при этом ни строительства, ни самого чужеземца. — Он медленно опустился на подушку, сложив на коленях сжатые в кулаки руки. — Это хуже, чем я предполагал, Идзуми. Гораздо хуже.

— Мой господин, — осторожно произнёс советник, — есть и другая сторона этой неудачи: ни один из людей синоби не попал в плен живым и не выдал вашего имени. Формально ничто не связывает нас с этим нападением. Сакакибара может подозревать нас сколько угодно, но доказать ничего не в силах.

— Подозрения тоже имеют цену, Идзуми, — резко возразил Ёсинага. — Даже без прямых доказательств Сигэнори теперь знает — или по крайней мере догадывается, — кто стоит за этим нападением, а значит, будет удваивать бдительность, удваивать охрану, ускорять строительство назло нам. Мы не ослабили его этой ночью — мы лишь разозлили его и подтолкнули действовать быстрее. — Он медленно покачал головой, и в глубоко посаженных глазах его на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность — чувство, редко посещавшее этого немолодого, привыкшего держать всё под контролем человека. — Нужно менять план, Идзуми. То, что не удалось сделать тайной рукой ночного убийцы, возможно, придётся однажды решать иначе — открытой силой или искусной хитростью при дворе сёгуната. Но не сейчас. Сейчас нам остаётся лишь ждать и наблюдать, чем ответит на это Сакакибара, — и молиться всем ками, чтобы его ответ не оказался быстрее и решительнее, чем мы успеем подготовиться.

Идзуми Тададзанэ низко поклонился, не решаясь произнести более ни слова, и молча удалился, унося с собой тяжёлое, гнетущее сознание того, что первый тайный удар по южному ущелью не просто не достиг цели, но, вероятно, положил начало куда более долгому и опасному противостоянию, исход которого теперь было невозможно предугадать заранее — ни для клана Такаги, ни для самого чужеземца, чьё имя отныне будет произноситься по обе стороны границы уже не как досужий слух, а как имя человека, однажды пережившего смерть и не отступившего перед ней.

Прошло три дня с той ночи, когда рассвет над южным ущельем окрасился не привычной уже Дмитрию розовой прохладой, а дымом и кровью, — и лагерь понемногу возвращался к тому неровному, но упорному ритму труда, который один только и мог теперь удержать людей от того, чтобы снова и снова оборачиваться на свежий, ещё не осевший холмик земли за невысокой деревянной оградкой. Обгоревшие участки укрепления заменили быстрее, чем Дмитрий смел надеяться, — плотники, будто назло собственному страху, налегли на работу с таким остервенением, что к исходу второго дня от пожара не осталось и следа, если не считать почерневших, обугленных с одного бока брёвен, сваленных в кучу на растопку. Землекопы восстановили осыпавшийся край рва, вязальщики заново перетянули повреждённые огнём щиты для второй линии — и всё как будто вернулось на круги своя. Всё, кроме одной мысли, что засела у Дмитрия в голове с той самой минуты, как он, ещё не отойдя от пережитого, увидев вблизи, что может сотворить примитивная глиняная бомба, которой синоби подожгли дерево. Мысль эта пришла к нему не сразу — сперва он, как и все, был слишком занят латанием прорех, слишком вымотан бессонными ночами и тяжестью в груди, чтобы заглядывать вперёд дальше завтрашнего утра. Но на третий день, когда он в очередной раз обходил починенный участок ограды, разглядывая свежие, ещё пахнущие смолой брёвна, его будто окатило холодной водой: а что будет в следующий раз, когда к ущелью придут не пятнадцать наёмных убийц, крадущихся тайком в темноте, а настоящее войско, с сотнями рук, каждая из которых способна выпустить тысячи стрел с горящими наконечниками, сотни таких бомб с горящей смесью? Три линии обороны, задуманные и вычерченные его рукой, три месяца тяжкого труда сотни людей — всё это в один недобрый час может обратиться в пепел, а вместе с укреплениями сгорят и последние надежды защитников на укрытие, на возможность держать строй под обстрелом. Дерево, при всей своей прочности, при всей той хитрости, с какой он рассчитывал углы наклона кольев и высоту насыпи, оставалось деревом — и у огня, в отличие от меча или стрелы, не было ни устали, ни жалости, ни промаха.