— Я не тороплюсь с окончательным решением, Кадзуо, — Сигэнори вернулся к столику и снова опустился на подушку, взяв в руки опустевшую плошку. — Я хочу для начала поговорить с ним лично, без спешки, без давления суда, как в первый раз, а как подобает говорить с человеком, чьё мастерство мне может понадобиться. Хочу услышать от него самого, что он на самом деле умеет, каков предел его знаний, приходилось ли ему видеть или строить что-либо, отдалённо похожее на военные укрепления в его собственной стране. Если его ответы меня удовлетворят — тогда, быть может, я предложу ему нечто большее, чем просто дом и еду в благодарность за резное мастерство. Служба, которая даст ему подлинное положение в этих землях, а мне — те самые укрепления, которых так не хватает моей провинции.

Он посмотрел прямо на Кадзуо, и в этом взгляде читалось уже не размышление, а почти оформившееся решение.

— Пусть он закончит свой дом, — распорядился даймё. — Не буду отвлекать его от этой работы раньше срока — пусть люди в деревне видят, что слово, данное чужестранцу, я держу твёрдо, что бы ни говорили о нём иезуиты или кто-либо ещё. Но как только дом будет готов, приведи его ко мне. Без суда, без лишних свидетелей — просто как мастера, приглашённого для серьёзного разговора. Я хочу знать, на что в действительности способен этот человек, прежде чем доверю ему что-либо важнее собственного жилища.

— Будет исполнено, мой господин, — Кадзуо низко поклонился, коснувшись лбом циновки. — Как только строительство завершится, я лично приведу его в замок.

Сигэнори кивнул, удовлетворённый, и поднял свою плошку, приглашая самурая разделить с ним последний на этот вечер глоток саке.

— За грядущие времена, Кадзуо, — произнёс он тихо, и в голосе его прозвучала не столько уверенность, сколько напряжённое, почти суровое ожидание человека, готовящегося встретить бурю, о приближении которой он знает наверняка, не зная лишь одного — с какой стороны она обрушится первой. — Пусть боги и духи наших предков даруют нам мудрость отличить верный путь от гибельного, покуда ещё есть время выбирать.

Кадзуо молча поднял свою плошку в ответ, и оба они выпили в тишине, нарушаемой лишь далёким, едва слышным стрекотом ночных цикад за стенами замка да негромким потрескиванием масляных ламп, бросавших дрожащие тени на расписанные соснами и журавлями стены комнаты — комнаты, где только что была решена, ещё не будучи произнесённой вслух до конца, судьба человека, заброшенного сюда волей неведомых сил из другого века и другого мира.

Дом достроили на исходе четвёртой недели, в тот день, когда Такэши, взобравшись на конёк крыши, установил последнюю черепичную плитку и, спустившись вниз, отряхнул ладони друг о друга с видом человека, завершившего важное дело. Дмитрий долго стоял поодаль, глядя на своё новое жилище так, как смотрят на нечто, во что вложена не только сила рук, но и часть самой души. Дом получился именно таким, каким они с Дедом-старостой его задумывали ещё в тот дождливый день, когда чертили план прутиком на мокрой земле, — но теперь, обретя плоть из дерева, глины и черепицы, он казался куда более настоящим, чем любой чертёж. Снаружи он стоял на невысоком каменном цоколе из плоских, плотно пригнанных друг к другу валунов, приподнимавшем деревянный каркас над влажной землёй вершков на восемь, и от этого дом смотрел на мир слегка свысока, с той же неторопливой основательностью, с какой смотрели на округу старые, вросшие в холмы крестьянские усадьбы. Столбы каркаса, обструганные и покрытые тонким слоем защитного масла, отливали на солнце тёплым, медовым оттенком свежего дерева, ещё не успевшего потемнеть от времени и непогоды, а между ними, там, где не требовался свет, легли ровные доски внахлёст, подогнанные так плотно, что ни одна щель не пропускала бы ни дождя, ни сквозняка. Со стороны двора, обращённой к востоку, тянулась крытая веранда-энгава — узкая полоса дощатого настила под свесом кровли, где можно было сидеть босиком, свесив ноги, и глядеть на светлеющее поутру небо, и Дмитрий, едва достроив её, тут же опробовал именно так, ощутив под пальцами ног прохладную, гладко оструганную поверхность. Крыша, крытая тяжёлой обожжённой черепицей, изгибалась мягкими волнами по краям, как и подобало дому мастера, а на самом коньке Такэши, по местному обычаю, установил небольшую керамическую фигурку — стилизованную рыбу, охраняющую жилище от пожара, подаренную стариком-старостой в знак завершения работ. Внутри дом делился раздвижными перегородками-фусума на две комнаты, как и было задумано с самого начала. Большая, обращённая окнами-сёдзи на восток, служила Дмитрию и спальней, и мастерской в холодные вечера, и местом для редких гостей: пол её был устлан татами безупречной, почти вымеренной по линейке укладки — этому искусству его учил всё тот же Такэши, показавший, что циновки кладут не абы как, а строго определённым узором, чтобы швы никогда не сходились крест-накрест в одной точке, ибо такое расположение здесь считалось дурной приметой, напоминающей о погребальном обряде. В углу комнаты темнела скромная ниша токонома, где Дмитрий, поразмыслив, поставил простую глиняную вазу с несколькими веточками той самой сакуры, что давно отцвела, оставив вместо розовых лепестков молодую, свежую зелень, — не бог весть какое украшение, но именно то, что полагалось человеку его нового положения. Вторая комната, поменьше, служила кухней и кладовой: здесь был устроен очаг-ирори, обложенный камнями, с подвешенным над ним на цепи чугунным котелком, тем самым, взятым взаймы у старосты, — впрочем, вернуть его Дмитрий так и не удосужился, а тот, кажется, и не спешил напоминать об этом, — и невысокая полка, на которой рядами стояли глиняные горшочки с солью, соевой пастой, сушёными травами, какие каждый понемногу из крестьян дал из своих личных запасов. Для того, чтобы по человечески мыться и удивить японцев, Дмитрий изначально планировал рядом с домом построить ещё рубленую баню из брёвен, но отец Феррейра отговорил его от этой затеи ссылаясь на то, что такое строение будет выглядеть слишком вычурным на фоне его дома, а во вторых для этого нужны дополнительные стволы деревьев на которые даймё не давал разрешения. Лучше сделать всё по японским обычаям. Для этого необходимо заказать у городского бондаря фурако — большую деревянную купель. Японцы греются и омываются в ней. Только проси сделать её из хиноки, японского кипариса, он от горячей воды пахнет, как божественный сад и не гниёт.

Дмитрий вздохнул, но спорить с этим не стал, он уже не раз мылся здесь в таких фурако в доме Мидори. Было по началу немного непривычно, что сначала ты сидишь на низкой табуретке, ковшиком из ведра поливаешь себя, одновременно мочалкой стирая пыль и грязь, а уже после чисто вымытый лезешь в эту бадью, где лежишь в горячей воде и чувствуешь настоящее блаженство. Поэтому от строительства бани он отказался, считая, что и так получил от местного даймё больше чем мог мечтать любой на его месте. Через старосту и священника сделал заказ у местного бондаря на изготовление деревянной купели. Через пять дней к дому на телеге привезли заказ. Это была огромная, круглая бадья высотой почти по грудь Дмитрию. Бондарь потрудился на славу: десятки вертикальных деревянных клёпок из ароматного кипариса были подогнаны друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть и волосок. Снаружи эту мощную конструкцию намертво стягивали три толстых обруча из свитого бамбука. Для этой бадьи Дмитрий выделил отдельную угловую пристройку. Пол здесь сделали не земляным, как в крестьянских хижинах, а выложили плоёным речным камнем с заметным наклоном к центру. В самой низкой точке камни расступались, открывая зев дренажной трубы, уходящей под углом наружу, в сточную канаву за домом. В самом дне деревянной купели вставлялась выточенная из дерева длинная пробка-затычка с привязанной к ней верёвкой. Стоило потянуть за шнур — и вся вода из бочки устремлялась на каменный пол, а оттуда сразу уходила в землю. Самой сложной частью стала система подогрева, которую Дмитрий видел, но сам вряд сумел бы её сделать,—пришлось прибегнуть к помощи мастера-литейщика, которого Сигэнори любезно предоставил ему в помощь и тот создал вертикальную печь — герметичный цилиндр из толстой кованой меди. Сверху из этого цилиндра выходила железная дымовая труба, шедшая под потолок и наружу. Чтобы случайно не прислониться спиной к раскалённому металлу, её отгородили от печи защитной решёткой из деревянных реек. Проверить систему решили в тот же вечер. Крестьяне помогли натаскать в фурако колодезной воды. Дмитрий наколол мелких щепок и забросил их сверху прямо в медное чрево встроенной печи. Огонь весело загудел, труба затрещала от жара. Медь мгновенно раскалилась и начала интенсивно отдавать тепло воде. Уже через полчаса над купелью поднялся густой, пахнущий хвойной смолой пар. Он снова, как это делали японцы, сел на низкую скамеечку рядом, тщательно омылся из ручного ведра с мочалкой, смыв всю строительную пыль прямо на наклонный каменный пол, и только после этого, абсолютно чистым, перешагнул через высокий бортик фурако. Горячая вода сомкнулась над плечами. Медная печь тихонько потрескивала рядом, сохраняя тепло и он снова ощутил приступы настоящего блаженства, чувствуя, как горячая вода помогает расслабиться натруженным мышцам тела. Здесь же, у стены, притулилась и невысокая деревянная бадья, сколоченная самим Дмитрием из обрезков кедра, оставшихся после стройки, — идея пришла ему в голову ещё на второй неделе, когда он вдруг поймал себя на том, что руки его, привыкшие дома к простому умыванию над раковиной, здесь каждое утро мнутся над мелким глиняным кувшином, и решил, что мастеру негоже обходиться без нормальной посуды для воды: сбил обручи из гибкого бамбука, подогнал днище так же плотно, как подгонял стыки в мебели, и бадья вышла крепкой, без единой течи, — маленькое, но по-настоящему его собственное изделие, сделанное не по чужому заказу и не по чужому образцу, а по собственной прихоти и нужде, какое в какой-то степени уже могло конкурировать с изделием мастера бондаря, но он к этому пока не стремился.