Мацуда врубился в эту толпу первым — Дмитрий разглядел его личный сасимоно, алый, с белым кругом посередине, мелькающий в самой гуще схватки, — и следом за военачальником в пролом хлынули остальные всадники, рубя направо и налево, топча упавших, не давая противнику ни мгновения, чтобы опомниться и сомкнуть ряды заново. Крики боли смешались теперь с ржанием лошадей и лязгом стали, и весь этот шум, отражённый от обоих склонов долины, слился в тот особый, безобразный гул сражения, который, как показалось Дмитрию, был совершенно не похож ни на один рассказ о войне, слышанный им прежде, — ни на песни бывалых воинов, ни на хроники, ни на страшные, но всё же далёкие истории из детства. Это было грязно, оглушительно и совершенно, абсолютно не героично, что бы там ни говорили после в донесениях и хрониках.

Хатано, воспользовавшись замешательством противника, дал стрелкам команду на второй залп — на этот раз не по колонне в воде, что успела уже частично рассеяться, а по тем немногим отрядам Такаги, что ещё пытались удержать порядок на дальнем берегу и прикрыть отступление своих. Новый грохот выстрелов покатился по долине, и Дмитрий увидел, как один за другим повалились наземь несколько вражеских знаменосцев, а вслед за ними дрогнули и побежали те, кто ещё мгновение назад пытался сохранить строй.

— Они отступают! — крикнул кто-то из стрелков, не сдержав радостного, почти мальчишеского восторга, но Хатано тут же осадил его резким окриком:

— Рано радоваться! Перезаряжать, живо! Такаги Ёсинага не из тех, кто сдаёт переправу после одной неудачной попытки.

И старый самурай оказался прав: не прошло и десяти минут, как из леса на дальнем берегу показались свежие силы противника — те самые триста стрелков с тэппо, о которых накануне говорил на совете Сигэнори, — и, выстроившись в две шеренги у самой кромки воды, открыли по склону холма плотный, куда более организованный огонь, чем прежде. Пули защёлкали по стволам деревьев вокруг Дмитрия с новой, пугающей частотой, и один из асигару, находившийся всего в нескольких шагах от него, вдруг охнул и повалился навзничь, схватившись за плечо, из-под пальцев его тут же хлынула тёмная кровь.

— Ранен! Оттащите его назад! — скомандовал Хатано, и двое стрелков, оставив на мгновение позиции, поволокли товарища в укрытие за гребнем холма, где раненых уже поджидали лекари Сигэнорри с корпией и целебными травами.

Битва у брода, начавшаяся с такой обнадёживающей внезапности, теперь грозила затянуться в изматывающую перестрелку, в которой обе стороны, укрывшись за естественными преградами местности, обменивались залпами, не в силах ни одна из них добиться решительного перелома. Дмитрий, наблюдая за этим со своего укрытия, невольно вспомнил слова Хатано о переменчивой природе войны, в которой порох уравнивает знатного и простого, — и подумал о том, что, быть может, именно эта перестрелка, вязкая и обоюдоострая, станет прообразом всех будущих сражений на этой земле, когда порох приживётся здесь так же прочно, как прижился у него на родине.

Тем временем Мацуда, не позволяя отступающей коннице Такаги перевести дух, продолжал теснить противника вдоль берега, отрезая пути к организованному отходу, и с гребня холма Дмитрий видел, как несколько десятков вражеских самураев, оказавшись прижатыми к воде и лишёнными пути к бегству, спешились и приготовились принять последний бой — не потому, что надеялись выжить, но потому, что сдача в плен для них, судя по всему, была немыслима, а бесславная гибель под копытами хуже, чем гибель с мечом в руках.

Далеко от этого грохота и порохового дыма, в усадьбе Сигэнорри, утро тянулось томительно и тихо, будто нарочно насмехаясь над тревогой тех, кто остался ждать вестей. О-Тиё поднялась ещё до рассвета — заснуть в эту ночь ей всё равно не удалось, — и провела утро за привычными делами, которые, впрочем, никак не желали отвлечь её мысли от того, что происходило сейчас где-то за грядой дальних холмов. Она подмела веранду, разожгла очаг, приготовила завтрак, решив чуть позже забрать сюда на время пока Дзимитори-сан будет в отлучке, свою мать и детей, чтобы они были рядом, а дом был готов в любое время к его возвращению. Но всякий раз, заслышав вдалеке стук копыт или скрип ворот, замирала на месте, надеясь и одновременно страшась услышать вести — какие бы то ни было вести, лишь бы наконец наступила ясность.

Госпожа Юкиэ, старшая из служанок усадьбы, женщина много повидавшая на своём веку, застала О-Тиё стоящей неподвижно у колодца с пустым ведром в руках и взглядом, устремлённым куда-то в сторону дороги, ведущей на юг.

— Ты ведь неспроста так печёшься о судьбе чужеземца, — заметила Юкиэ, не то с укором, не то с сочувствием, забирая у неё ведро. — Смотри, дитя, как бы сердце твоё не завело тебя туда, откуда после не выбраться без боли.

О-Тиё не нашла в себе сил возразить — да и не хотела, если честно признаться самой себе. Она лишь молча кивнула, забрала у Юкиэ полное ведро и вернулась в дом, где принялась готовить питательный отвар из женьшеня и сушёных грибов — снадобье, которое, как она слышала от знахарки, помогает восстановить силы раненым воинам, — на случай, если тому, кого она так безрассудно, вопреки всякому здравому смыслу, впустила в своё сердце, доведётся вернуться домой не целым и невредимым, а израненным. Она не знала, конечно же, что в эти самые минуты, за много ри отсюда, у брода через реку Огава решалась не только судьба владений Сигэнори, но и судьба того хрупкого, едва начавшего оттаивать мира, который они с Дзимитори успели построить между собой за минувшие недели, — но чувствовала, всем своим существом, тревожную, ноющую тяжесть в груди, какая обычно предшествует либо самой страшной вести, либо, вопреки всему, самому желанному облегчению.

Перестрелка у брода, которую Дмитрий поначалу принял за агонию разбитого противника, час от часу набирала новую, страшную силу. Триста стрелков Такаги, выстроившись в две плотные шеренги у самой кромки воды, вели теперь огонь настолько слаженно, что Хатано, наблюдавший за их залпами из-за гребня холма, скрипнул зубами и процедил сквозь зубы что-то, чего Феррейра, будь он рядом, наверняка не стал бы переводить дословно.

— Кто-то натаскал их для этого заранее, — сказал старый самурай, не отрывая взгляда от дальнего берега. — Простые асигару так слаженно не перезаряжают. У Такаги завёлся свой учитель огненного боя, не хуже нашего.

Дмитрий, прижавшись спиной к сосне рядом с Кэнсиро, видел, как первые ряды пехоты Такаги, ещё недавно смятые и обращённые в бегство, вновь начали смыкаться в некое подобие строя у самой воды. Однако порядок этот держался не столько дисциплиной, сколько страхом иного, более близкого рода, чем пули Хатано.

Всё началось с одного человека. Молодой асигару, из тех, что уже переправились на середину брода и не решались идти дальше под огнём, вдруг бросил копьё и кинулся назад, к своему берегу, расталкивая товарищей, — и следом за ним, как это бывает в минуту общей паники, дрогнули ещё двое, потом пятеро, потом добрый десяток. Дмитрий видел, как офицер Такаги — грузный самурай в чёрном лакированном доспехе, с гербом трёх переплетённых стеблей на нагруднике, — верхом вылетел навстречу бегущим, обнажил меч и, не произнеся ни слова упрёка, одним движением снёс голову первому, кто попался ему на пути.

Голова покатилась в воду брода, и на мгновение все звуки боя как будто стихли — во всяком случае, так показалось Дмитрию, — а затем офицер, развернув коня, крикнул что-то короткое и резкое, и двое его подчинённых, спешившись, принялись рубить мечами тех, кто ещё колебался, кто пятился, кто пытался спрятаться за спинами товарищей. Не разбирая, кто из них ранен, а кто просто напуган, они казнили на месте каждого, кто поворачивался спиной к реке, — и этот жестокий, показательный урок подействовал куда быстрее, чем любые уговоры: бегущие остановились, задние ряды, страшась вражеского огня меньше, чем гнева собственных командиров, принялись выталкивать передних вперёд, и разрозненная, испуганная толпа на глазах Дмитрия вновь стала стягиваться в подобие боевого порядка.