— Дзимитори-сан! — выдохнул Кэнсиро, привалившись на мгновение к столбу частокола и переводя дыхание. — Я думал, ты плотник, а не самурай!

— Сегодня, кажется, приходится быть и тем и другим, — ответил Дмитрий, помогая юноше подняться, и оба, не мешкая, вернулись в строй защитников, ещё удерживавших края «мешка» под непрекращающимся обстрелом со второй линии.

Тем временем воины Огаты, ударившие в тыл штурмующим, довершали разгром: зажатые между второй линией обороны, продолжавшей сечь их сверху прицельным огнём, и внезапными ударами из-под земли, лишённые какого-либо подобия командования, поскольку сам командовавший штурмом офицер пал одним из первых от меткой стрелы, люди Такаги, ещё недавно рвавшиеся вперёд с яростью мстителей, теперь искали единственного спасения — обратного пути через частокол, туда, откуда пришли, не разбирая уже, простреливается этот путь или нет.

Хатано, наблюдавший за побоищем с боевого хода, отдал наконец команду, которой ждали все защитники:

— Добить их у частокола! Не дать закрепиться на нашей стороне!

К закату, когда солнце, садясь за дальний хребет, окрасило небо над ущельем в тот же тревожный багровый цвет, каким было расцвечено оно и на рассвете этого бесконечного дня, битва у горной теснины стихла так же внезапно, как началась. Такаги Ёсинага, потеряв в «мешке» едва ли не половину из тех сил, что он бросил на штурм, отвёл остатки своего войска обратно за пределы досягаемости стрел и мушкетов, — и в наступившей тишине, нарушаемой лишь стонами раненых да потрескиванием костров, которые уцелевшие защитники принялись разводить вдоль линии укреплений, Дмитрий, опустившись прямо на землю у подножия частокола, впервые за весь этот день позволил себе почувствовать, как дрожат от изнеможения его руки, всё ещё сжимающие рукоять катаны. Дмитрий почувствовал подкатывающую тошноту внутри. Воздух над ущельем густел, напитавшись тяжёлым, сладковато-медным запахом свежей крови и железа. Дикий, оглушающий рёв битвы наконец сменился звенящей, почти неестественной тишиной, которую лишь изредка прорезали хриплые стоны раненых. Деревянные палисады укрепления выстояли, но далось это дорогой ценой. Зажатое между крутыми, поросшими бамбуком и кедром холмами ущелье превратилось в адскую мешанину: сломанных древков копий-яри, оперённых стрел, торчащих мечей, мушкетов и человеческих тел, лежавших друг на друге в три, а где-то и в четыре слоя.

Сразу после боя защитники укрепления не отдыхали. Из отворённых ворот высыпали асигару — пехотинцы с короткими копьями и кинжалами ёрои-доси, предназначенными для пробивания доспехов. Они двигались по месиву из тел медленно и осторожно, стараясь не поскользнуться на скользкой от крови земле.

О жалости или плене для рядовых воинов речи не шло. Если под телом находили раненого врага, его коротко и безмолвно добивали ударом в горло или под шлем, предотвращая внезапное нападение.

Своих защитников искали по цветам сасимоно (заспинных флажков) и гербам-монам на доспехах. Тех, кто ещё дышал, аккуратно вытаскивали из кровавой каши и уносили за стены, где их ждали знахари с прижигательным железом, повязками и настоем опиума.

Как успел узнать Дмитрий, для самураев победа мерилась не только удержанной позицией, но и подданными головами врагов — главным доказательством воинской доблести и основанием для получения награды от господина.

Заслуженные воины и командиры, если находили убитых знатных военачальников ( какие отличались от простых воинов более дорогими доспехами), срывали с них шлемы (кабуто), отрезали головы и после обмывали их водой из фляг или ближайшей реке, очищая от грязи и крови. После, заворачивали в белую ткань и уносили к шатру командующего для проведения ритуала куби-дзицукэн (осмотра голов). Головы простых асигару чаще всего просто сбрасывали в общие кучи.

Для Дмитрия это было настолько мерзко и противно, что он едва сдерживал внутренний протест против такого обращения с трупами. Но голос внутри вещал, что это теперь часть и его жизни, так что надо не просто терпеть, а и принимать это как должное.

Далее начиналась самая рутинная и трудоёмкая часть: расчистка ущелья от тел. Тела павших своих воинов бережно оттаскивали за линию укреплений. Их готовили к кремации — по буддийскому обычаю складывали погребальные костры, чтобы души воинов скорее обрели перерождение.

С вражеских убитых воинов со сноровкой снимали сначала всё ценное — целые доспехи, мечи, стрелы и даже обувь. Затем обезображенные, раздетые трупы противника сбрасывали с помощью багров в самую глубокую часть теснины или в местный ручей ниже по течению.

Когда над ущельем поднялась луна, оно озарилось багровыми отблесками. За стенами укрепления глухо потрескивали погребальные костры защитников, а над самой долиной стоял густой дым. Ущелье было снова готово к бою — очищенное от тел, ловушки замаскированны и приведены в боевую готовность, повреждённые участки тут же ремонтировались.

— Твои укрепления сегодня спасли клан Сакакибара, Дзимитори-сан, — произнёс подошедший к нему Сигэнорри, глядя на опустевший участок земли со странным, непривычным для даймё выражением не то усталости, не то благодарности на лице. — Я запомню это.

Дмитрий поднял на него взгляд, всё ещё не в силах до конца поверить, что остался жив после всего пережитого за этот день, и, посмотрев на разорванный, обожжённый пулями рукав собственного кимоно, ответил единственными словами, какие сумел найти в себе в ту минуту:

— Стены строил не я один, мой господин. Но рад, что они выдержали испытание, для которого были построены.

Ночь опускалась на ущелье медленно, будто нехотя, и вместе с темнотой пришло то особое, тяжёлое затишье, что всегда наступает после битвы, — затишье, в котором живые считают потери и готовятся к новой битве.

Ночь после первого штурма выдалась короткой — не по числу часов, а по тому, сколько из них досталось на сон. Едва погребальные костры защитников прогорели до углей, а раненых развели по шатрам знахарей, как со стороны частокола вновь донеслись голоса дозорных, будивших смену. Дмитрий, проспавший от силы два часа прямо на голой циновке в шатре Хатано, открыл глаза от того же звука, что преследовал его весь минувший день даже во сне, — глухого, размеренного стука барабанов, доносившегося теперь издалека, со стороны вражеского лагеря.

— Такаги не намерен давать нам передышки, — произнёс Хатано, уже стоявший у входа в шатёр и разминавший затёкшее за ночь плечо. Старый самурай выглядел так, будто вовсе не смыкал глаз, — впрочем, зная его, Дмитрий подозревал, что так оно и было. — Разведчики докладывают: за ночь к нему подошло подкрепление из его собственных земель — не меньше двухсот свежих асигару и ещё три десятка стрелков. Вчерашний урон он, похоже, вознамерился восполнить числом, раз не сумел взять нас хитростью.

Дмитрий поднялся, чувствуя, как каждая мышца в теле отзывается тупой, вязкой болью — не столько от вчерашней рукопашной, сколько от того особого, выматывающего напряжения, что не отпускает тело даже во сне, когда знаешь, что с рассветом всё начнётся заново. Он вышел из шатра, и первое, что увидел, — сгрудившихся у частокола плотников и печников, которых Сигэнори по его же просьбе прислал ещё три дня назад: те при свете первых бледных лучей уже месили новую партию глины, замешанной с рубленой соломой, латая проломы, пробитые накануне.

— Много попортили? — спросил Дмитрий, подходя к яме с раствором, где по локоть перепачканный в глине старик-печник по имени Сабуро, взятый из ближней деревни, руководил десятком таких же измазанных подмастерьев.

— Три участка обвалились совсем, Дзимитори-сан, — отозвался тот, не прерывая работы, но при этом не забыв низко поклониться ему— там, где вчера особенно долго горело. Обмазка держится хорошо, но не бесконечно — если бить в одно место снова и снова, глина трескается и осыпается, а под ней — голое дерево. К полудню залатаем, если руки не отвалятся раньше.