«Жизнь не спрашивает, готов ли ты. Она лишь открывает новую дверь и закрывает ту, через которую ты вошёл»

( Восточная мудрость)

Будильник в мобильном телефоне лежащий на прикроватной тумбочке зазвонил в шесть ноль-ноль, как и было запланировано. Дмитрий не слышал его первые тридцать секунд — потом пришло осознание, что это сигнал вставать на работу, с трудом открыл глаза. За окном было ещё темно, только фонарь за стеной бросал на потолок жёлтые разводы. Жена лежала рядом, натянув одеяло до подбородка, тихо посапывая. Потянувшись к тумбочке, наугад ткнул в экран пальцем, попал со второго раза и будильник отключился. Кровать скрипнула, когда он сел. В комнате было прохладно. Батареи были чуть тёплыми, — в доме управляющая компания экономила, и каждое утро начиналось с того, что он вставая, кутался в старый тёплый халат. одевал тапки и шёл на кухню ставить чайник. В коридоре воняло кошачьим лотком, хотя кота у них не было — соседи сверху держали целых трёх, и запах просачивался через вентиляцию. Дмитрий привык, но каждое утро всё равно морщился. Пройдя на кухню, включил свет. Лампа под потолком замигала, потом загорелась ровным жёлтым светом. Кухня была маленькая, четыре метра, у окна стоял дубовый обеденный стол, который Дмитрий сам сколотил лет десять назад из дубовых досок, накрытый цветной клеёнкой, поверх которой стояли приборы с перцем и солью, сахарница, ваза с конфетами. Он поставил чайник, прошлёпал в туалет, справил нужду, после пошёл в ванную, где быстро почистил зубы, умылся, вытерся махровым полотенцем. Чайник к тому времени вскипел, он насыпал в алюминиевую турку кофе из старой жестяной банки, залил кипятком, поставил на плиту, дождался пока она хорошо закипит и отставил в сторону. Нарезал батон, сыр, колбасу и сделал бутерброды. Перелил кофе из турки в чашку и насыпал новую порцию, но заливать пока не стал, жена Елена вставала чуть позже. Откусил от своего бутерброда, сделал глоток с чашки и выглянул в окно. За стеклом — двор, мокрый асфальт, голые тополя. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехала машина, слякоть из-под колёс плюхнулась на тротуар, дворник подметал двор меланхолично махая метлой,— орудие труда какое не изменилось за последние сто лет— подумал вскользь про себя Дмитрий глядя на унылый пейзаж. Он уже собирался выходить, когда из спальни вышла Елена на ходу завязывая распущенные волосы в пучок.

— Я ушёл, — сказал он дежурно целуя её— кофе в турке, бутерброды на тарелке. Подними девчёнок пораньше, а то пока соберутся, опять в школу опоздают.

— Да, хорошо.

Через полчаса часа она уже одетая, собираясь на ходу зашла в комнату дочек и начала поднимать их, что каждое утро было непростым занятием — они обе любили поспать. Ещё спустя полчаса девочки вышли из ванной комнаты с заспанными лицами, поправляя на себе школьную форму лениво переговариваясь друг с другом. Аня и Лера — одной было 12, другой 14 лет, сели за стол. Елена уже приготовила им завтрак, яичницу с сосисками и налила в чашки чай. Девчонки с меланхоличными лицами ковырялись вилками в тарелках, время от времени заглядывая каждая в свой телефон, что-то просматривая в нём.

— Девочки, отложите свои телефоны в сторону, ешьте давайте шустрее, не опоздайте на автобус.— Елена с чашкой кофе сама в это время просматривала ленту новостей в планшете. Дочки покосились на неё, но телефоны отложили.

Дмитрий тем временем вышел на улицу. Мороз щипнул лицо, сразу заложило нос. Вдохнул полной грудью — воздух пах выхлопными газами, сыростью и ещё чем-то сладким от булочной за углом. Он зашагал к остановке, в горле першило. На работе в небольшой мебельно-столярной фирме «Дубовый Мастер», где он работал столяром, было шумно. Станки гудели, пилы визжали, кто-то стучал молотком по железу. Запах стружки и масла ударил в нос, и он почувствовал, себя в своей стихии. Снял куртку, накинул рабочий халат — пятна лака, засохший клей, дырка на рукаве — и подошёл к верстаку.

Дмитрий был на хорошем счету. Фирма брала заказы на всё: кухонные гарнитуры, лестницы, резные наличники для загородных домов, иногда даже реставрацию антикварной мебели. У него был настоящий талант. Он чувствовал дерево — знал, где оно «живое», где может повести себя непредсказуемо при сушке. Руки его были золотыми: мог сделать сложный шиповой узел так, что стык был почти невидимым, вырезать орнамент в стиле русского модерна или японского минимализма, когда заказчик просил что-то экзотическое. Начальство ценило — платили стабильно, плюс хорошие премии. По выходным и вечерам Дмитрий брал шабашки: кому-то полки в гараж, кому-то детскую кроватку с резьбой, кому-то целую баню обшить вагонкой. Деньги шли на ипотеку, на дочкины «хотелки" и просто "на жизнь».

— Волков, заказ тебе! — крикнул Семён Тулеев, его начальник из своего кабинета, высунув голову. — Подойди, возьми чертежи.

Он подошёл и взял протянутый ему лист формата А4. Бумага была плотная, чертёжная — из тех, что Семён Павлович хранил в отдельной папке для «особых заказов», и уже одно это говорило о том, что заказ предстоит не рядовой. На листе аккуратно, простым карандашом был вычерчен эскиз собачьей будки. Добротной, просторной, с двускатной крышей, обитой мягкой черепицей, и широкой площадкой для лежания сверху — чтобы пёс мог возлежать, как какой-нибудь восточный владыка на своём троне, и обозревать вверенные ему владения. Внизу, мелко, с указанием допусков в миллиметрах, были прописаны размеры, а рядом — примечания, подчёркнутые красной ручкой: «Стены утеплённые, пеноплексом. Наружная обшивка — имитация бревна, лиственница. Вскрыть яхтенным лаком в три слоя с промежуточной шлифовкой. Пол — съёмный, на петлях, для уборки. Лаз — со шторкой из плотного брезента, на люверсах». Дмитрий перечитал примечания дважды. Потом ещё раз.

— Семён Павлович, вы серьёзно?

Тот стоял у окна своего кабинета, переоборудованного из бывшего склада, и, по обыкновению, крутил в пальцах шариковую ручку, будто это была маленькая трость, необходимая ему для поддержания авторитета.

— Дима, а что не так? — Семён Павлович приподнял бровь. В этом жесте было столько спокойной уверенности, что любой, кто знал его меньше трёх лет, тут же почувствовал бы себя виноватым в собственной глупости.

— Ничего, — Дмитрий перевернул лист, словно надеясь обнаружить на обороте хоть какое-то объяснение. — Но собачьи будки нам вроде ещё не заказывали. Мы кухни делаем. Шкафы-купе. Лестницы, в конце концов. Но будки…

— Не заморачивайся. — Семён Павлович бросил ручку на стол, и та, откатившись, уткнулась в стопку накладных. — Клиент хочет купить себе мастифа. Английского. Понимаешь? Не дворнягу с помойки, не немецкую овчарку, каких разводят в каждом втором дворе, а мастифа. Собака весом под девяносто кило, соответственно, дом у этой собаки должен быть под стать — и статусу хозяина, и габаритам животного. У клиента, между прочим, коттедж в «Сосновой Роще», триста квадратов, ландшафтный дизайн от москвичей, и эта будка должна вписаться в общую концепцию, как он выразился, «усадьбы». И главное — платит он за это хорошие бабки, так что обижен не будешь. — Он помолчал, глядя на Дмитрия изучающе, как смотрят на инструмент, которым пользуются давно и привыкли к его капризам. — Только сроку тебе на всё про всё пять дней. Успеешь? Если нет — возьми себе в помощь Ваську Пантелеева. Он на подхвате побудет.

Дмитрий ещё раз посмотрел на чертёж. Пальцы сами потянулись к краям листа, прикидывая масштаб. Уже в эту секунду в голове начали вставать на место первые детали: обвязка из бруса, каркас, утеплитель, внешняя обшивка. Он думал о дереве — о том, какую породу выбрать для лаза, чтобы не коробило от влаги, о том, как правильно рассчитать уклон крыши, чтобы вода не застаивалась. Это было привычнее и понятнее любых посторонних разговоров. Руки двигались сами, автоматически, повинуясь не столько мысли, сколько какому-то древнему знанию, живущему в суставах и мышцах, передаваемому от одного движения к другому, как эстафетная палочка. Он резал, строгал, снимал фаску, придавая доскам ту самую округлую форму, которая должна была имитировать бревенчатый сруб. Рубанок шёл ровно, с тем мягким, шелестящим звуком, от которого у столяров-профессионалов начинало мерно покачиваться сердце — ритмично, спокойно, как метроном. Стружка, тонкая, почти прозрачная, падала на пол, сворачиваясь в завитки, похожие на локоны. Он не замечал ни шума цеха, ни того, как за окном менялся свет — от яркого, полуденного, до приглушённого, предвечернего, золотистого, ложившегося на верстак тёплыми полосами. Постепенно в голове установилась тишина. Не пустота — именно тишина, похожая на ту, что бывает в лесу ранним утром, когда ещё не проснулись птицы, но воздух уже полон ожидания звука. В этой тишине не было места ни одной мысли о деньгах, об ипотеке, о том, что Аня снова получила тройку по математике и учительница звонила Елене с едва скрытым упрёком, что Лера переодически прогуливает уроки, словно это сама Елена в этом была виновата. Дерево требовало полного внимания и концентрации. Оно забирало его целиком — руки, глаза, дыхание. Каждая доска была другой: где-то проходил скрытый сучок, где-то волокна шли под углом, и рубанок нужно было вести иначе, мягче, почти нежно, иначе поверхность пойдёт «волной» или, ещё хуже, сколется. Дерево не прощало рассеянности, но зато щедро платило за внимание — гладкостью, теплотой, той особенной, живой текстурой, которую не способна повторить ни одна имитация.