— Excuse me! Hello! Do you speak English? Can you help me? I need… I need a phone. Telephone. Embassy. Russia. Please!

Он повторял эти слова снова и снова, глядя в лица встречных людей. Но они лишь кланялись ему, отводили глаза и ускоряли шаг, словно избегая контакта. Некоторые смотрели на него с нескрываемым изумлением, другие — с настороженностью и даже страхом. Никто не отвечал. Никто не говорил на английском. И Дмитрий досадовал, что его выбросило на какой экзотический остров, где местные жители совершенно не знают даже английского языка. Он прошёл почти половину пути, когда навстречу ему вышли четверо людей. Они не спешили, не суетились — шли с достоинством, с какой-то важной, даже надменной осанкой. Одеты они были совсем не так, как крестьяне. На них были тёмные, почти чёрные кимоно из дорогой, плотной ткани — шёлка или парчи, с непонятными гербами на спинах, изображениями стилизованных цветов или листьев. У каждого из них за широким поясом было заткнуто два самурайских меча: длинный и короткий. Мечи были изогнутыми, с богато украшенными рукоятями, обмотанными шнуром в несколько слоёв. Дмитрий не мог не заметить, как искусно были сделаны эти рукояти — каждый виток шнура лежал ровно, каждый узел был аккуратным, и в этом была та же точность, что и в резьбе на воротах. Головы их были выбриты спереди, а оставшиеся волосы, длинные и прямые, были собраны в хвосты на затылке. Лица были суровыми, непроницаемыми, с узкими, прищуренными глазами, которые смотрели на Дмитрия без всякого любопытства — с настороженностью, с вызовом, с чем-то, что он сначала даже принял за враждебность. Остановились прямо перед ним. Тот, кто шёл впереди, был ниже ростом, но шире в плечах, с квадратной челюстью и глубокими, почти чёрными глазами. Он держал одну руку на рукояти длинного меча — небрежно, расслабленно, но готовый в любой момент выхватить его, в другой у него было подобие тонкой трости, какой обычно подгоняют лошадь во время езды. Остальные стояли позади, чуть поодаль, и тоже положили руки на мечи. Они смотрели на Дмитрия сверху вниз, словно оценивая его, словно решая, опасен ли он, стоит ли с ним связываться. Дмитрий сначала подумал, что это так называемые местные «ряженые». Зарабатывавшие тем, что у европейцев популярностью пользовалось всё, что связано с восточной культурой. Эти например очень натурально изображали сейчас японских самураев прошлого. — Сейчас такие исторические реконструкции популярны. Он улыбнулся, поднял руку в приветственном жесте и сказал:

— Hello! Excuse me… I need help. I’m from Russia. My plane crashed… I need a phone, please. Telephone?

Но они не ответили. Человек, который стоял впереди, что-то резко сказал на своём языке — гортанно, отрывисто, как лай. Его голос был низким, грубым, и в нём не было ни тепла, ни любопытства, только сталь. Он сделал шаг вперёд, и его рука крепче сжала рукоять меча. Остальные тоже шагнули ближе, окружая Дмитрия полукольцом. Они не улыбались. Смотрели на него с той холодной, оценивающей настороженностью, с какой смотрят на чужого, опасного зверя. И в этот момент Дмитрий, каким-то шестым чувством понял, что это не ряженые. Не туристы. Не актёры. Это были похоже настоящие воины. Настоящие самураи. Его пронзила холодная дрожь. Он огляделся по сторонам. Вокруг стояли настоящие крестьянские дома — без электричества, без проводов, без антенн. На дороге не было машин. В небе не летали самолёты. И всё, что он видел, было реальным, живым, настоящим. Он попал не просто в отдалённую японскую деревню. Было такое впечатление, что попал в другую эпоху. Он не понимал ещё, как это можно объяснить, потому что это всё выглядело откровенным бредом. Здравый смысл пытался найти всему разумное объяснение, но обстановка вокруг, кричала ему, что можно сколько угодно доказывать себе, что этого не может быть, но то что видели его глаза не могло быть обманом. Самурай, стоявший перед ним, сделал ещё один шаг и заговорил снова, но его голос был чуть мягче, словно он понял, что Дмитрий не понимает языка. Он указал рукой сначала на Дмитрия, потом на морской берег, потом — сделал резкий, вопросительный жест, спрашивая, откуда он взялся. Дмитрий сглотнул. Горло было сухим, язык прилипал к нёбу. Он попытался ответить, но слова застревали.

— Я… я… — начал он по-русски, потом перешёл на английский, — I came from… from the sea. My plane… самолёт… aeroplane… crash. Вода. Ocean.

Он размахивал руками, пытаясь изобразить падающий самолёт и себя, плывущего в океане. Но самураи смотрели на его жесты с таким же недоумением, как и та женщина. Они не понимали. Они не знали, что такое самолёт. Для них этот человек, в странной одежде, с чужим лицом и чужими жестами, появился из моря — а это могло означать только одно. Он был чужаком. Возможно, врагом. Возможно, кем-то гораздо более опасным. Главный самурай повернулся к своим спутникам и сказал несколько коротких, резких слов. Один из них слегка поклонился, развернулся и быстрым шагом направился к крестьянским домам откуда Дмитрий пришёл. Он попытался жестами объяснить, что ему надо подняться на холм в 'администрацию", чтобы там связались с консульством, но его не понимали, а когда он попытался сделать шаг вперёд, что-то угрожающе крикнули ему, вытащив мечи наполовину из ножен. Он попытался улыбнуться, развести руками, показывая, что он безоружен и не представляет угрозы. Но самураи не улыбались в ответ. Они просто стояли и ждали, держа руки на мечах, готовые в любой момент выхватить их полностью. Время тянулось медленно. Солнце поднялось выше, припекая сильнее, и Дмитрий чувствовал, как пот стекает по лицу, как сохнут губы. Самураи молчали, изредка перебрасываясь короткими фразами, на которые Дмитрий не обращал внимания — всё равно не понимал. Он смотрел по сторонам, пытаясь уцепиться за что-то знакомое, за какую-то деталь, которая могла бы объяснить, куда его всё таки занесло? Но вокруг была только чужая, незнакомая земля с чужой, незнакомой культурой, и он чувствовал себя ребёнком, который заблудился в огромном, страшном лесу.Наконец, тот самурай, которого посылали вверх по дороге, вернулся. За ним шёл ещё один человек. Он был старше всех, худощавый, с совершенно седой головой и глубокими морщинами на лице, но держался прямо, и в каждом его движении чувствовалась уверенность. Одет был в более простое, тёмное кимоно. Приблизившись низко поклонился старшему самураю, тот указал рукой на Дмитрия, что-то сказал ему, после указал рукой куда-то себе за спину и произнёс ещё несколько гортанных слов. Старик снова низко поклонился, подошёл к Дмитрию, остановился, взял его за рукав кимоно и жестом пригласил идти за ним. Тому ничего не оставалось, как подчиниться. Самураи остались на месте наблюдая за ними. Старик привёл Дмитрия к тому самому дому откуда тот недавно вышел. Их встретила та же женщина какую он немного уже, как бы знал. Она поклонилась с всё той же улыбкой. Старик, что-то быстро сказал ей, она закивала и жестами показала Дмитрию присесть на деревянное основание крыльца. Сам старик быстро удалился в обратном направлении и у Дмитрия появилась слабая надежда, что возможно старик приведёт кого-то из 'администрации’с кем можно будет поговорить и объяснить его ситуацию.

Дмитрий сидел на деревянном настиле крыльца, прислонившись спиной к столбу, поддерживающему навес, и смотрел на людей, снова вернувшихся к своим делам во дворе. Солнце уже поднялось выше, заливая всё вокруг ровным, золотистым светом, и тени от построек стали короче, словно кто-то невидимый подрезал их острым ножом. Женщина, которая принесла ему одежду и воду, снова сидела на пороге соседнего дома, но теперь в руках у неё была корзина с какими-то зелёными стеблями — она перебирала их, откладывая одни в сторону, складывая другие в аккуратные пучки, и её тонкие, жилистые пальцы двигались с той же точностью, с какой его собственные руки работали с деревом. Он наблюдал за ней, потом перевёл взгляд на двор. Здесь всё дышало порядком — не той механической, навязанной чистотой, которая бывает в больницах или лабораториях, а естественной, органичной, как у человека, который привык содержать своё жилище в чистоте, не задумываясь об этом. Гравий на дорожках был старательно разровнен граблями — он видел это орудие, прислонённое к стене, с деревянными зубьями, сделанными вручную, с рукояткой, гладко отшлифованной долгим использованием. Камни, которыми были выложены тропинки, лежали ровно, плотно пригнанные друг к другу, без единого зазора, словно кто-то потратил на это целый день, подбирая каждый камешек по размеру. Деревянные стены домов были тёплого, слегка посеревшего от времени оттенка, но в углах, там, где стыки соединялись друг с другом, виднелись аккуратные, плотные соединения, сделанные без единого гвоздя — чисто на шипах, на вязках, на той древней технике, которую Дмитрий знал и любил, но которую в его время почти забыли, заменив на дюбели и клей. Он провёл пальцами по дереву настила — доска была гладкой, чуть маслянистой на ощупь, и он понял, что её не раз покрывали слоем натурального масла или воска, защищая от влаги и времени. «Руками делали, — подумал он. — Всё руками. Без станков, без фрезеров. Просто руки и инструмент. И сколько же терпения в это вложено…» Он смотрел на крестьян, которые работали в огороде. Двое мужчин, пригнувшись, пололи грядки с какими-то низкорослыми растениями — похоже, редька или что-то в этом роде. Они двигались медленно, размеренно, без суеты, и казалось, что каждый их жест отточен до автоматизма, как у танцоров, исполняющих один и тот же танец тысячи раз. Рядом, под навесом, сидела женщина с прялкой — простой, деревянной, с колесом, которое она крутила ногой, и пальцы её ловко скручивали нить из овечьей шерсти, и нить была ровной, тонкой, почти безупречной. Дети — те же мальчишки, что бегали за забором, и их младшая сестра, девочка лет пяти с огромными чёрными глазами, — играли у колодца, бросая в воду мелкие камешки и смеясь, когда те расходились кругами. У колодца стояло ведро — деревянное, с железными обручами, и Дмитрий узнал эту конструкцию: её делали так же, как делали сотни лет назад, точно такую же он видел в музеях. И это его поразило больше всего. В музеях. Он видел такие вещи в музеях, а не в живом дворе, где люди дышали, говорили, смеялись. Он не заметил электрических проводов, ни антенн, ни машин, ни даже велосипедов. Ничего. Только дерево, глина, бамбук, камень — и люди, которые жили с этим в полном согласии, не пытаясь изменить мир вокруг, а принимая его таким, какой он есть. Он попытался прикинуть, где мог оказаться, если предположить, что это очень удалённое и изолированное поселение. В глубине той же Японии, в горах, есть такие места — деревни, куда цивилизация почти не добралась, где люди до сих пор живут как их предки, без электричества, без телефонов, без интернета. Но даже в самых глухих деревнях есть хоть что-то современное, а здесь не было ничего. Совсем. Всё, что он видел, было сделано из натуральных материалов, без следа промышленного производства. Даже краски, которыми были окрашены ворота, казались растительными — тусклыми, матовыми, без той химической яркости, к которой он привык. «Или они действительно живут так, как жили сотни лет назад их предки, — подумал Дмитрий. — Или… Или я действительно попал в прошлое. В прошлое, которого не могло просто быть. Этого не может быть. Я знаю, что время — это прямая линия, нельзя просто взять и… Но это облако. То облако, которое я видел из иллюминатора. Оно было странным. Слишком странным. В нём были всполохи, цвета, которых не бывает в обычных облаках. Оно двигалось не так, как движется обычное облако. Оно росло, меняло форму, словно живое…» Одновременно почувствовал, как в горле снова встал ком. Когда вспомнил про облако, воспоминание о катастрофе, о падении, о том, как самолёт врезался в воду, нахлынуло с новой силой. Он видел лица жены и дочек — так отчётливо, будто они стояли прямо перед ним. Елена, с её вечно взволнованными глазами, которая держала его за руку и шептала: «Всё будет хорошо, Дима, мы же вместе». Лера, старшая, с её вызовом, с её взрослой улыбкой, которая так и не успела стать по-настоящему взрослой. Аня, с её косичкой и огромными, наивными глазами, которая смотрела в иллюминатор и шептала: «Пап, облака как вата…». И все они — утонули. Ушли под воду. Он не смог их спасти. Он даже не смог добраться до них в том тонущем самолёте. Его выбросило наружу, как пробку, а они остались внутри, в темноте, в холодной солёной воде, и звали его, а он не пришёл. От этой мысли у него перехватило дыхание, глаза защипало, и он, не удержавшись, быстро, почти незаметно, смахнул слёзы рукавом кимоно. Женщина на пороге, казалось, ничего не заметила — она продолжала перебирать траву, но Дмитрий почувствовал, что она на мгновение задержала взгляд на его лице, и в этом взгляде было что-то тёплое, понимающее, как у матери, которая видит, что её ребёнок плачет, но не хочет, чтобы это заметили другие. Он отвернулся, уставившись в землю, чувствуя, как дрожит подбородок. Он должен держать себя в руках. Он не может раскиснуть, не может сдаться. Он ещё не знает, что это за место, но если он хочет отсюда выбраться — а он должен выбраться, он обязан, у него нет права умереть здесь, в этой чужой стране, потому что тогда он никогда не узнает, что случилось с его семьёй, а может быть… Может быть, они всё-таки выжили? Может быть, их тоже выбросило на берег, но где-то в другом месте? Или спасатели нашли их? Он цеплялся за эту мысль, как утопающий за обломок доски, зная, что она иллюзорна, но не имея сил её отпустить. В этот момент он услышал шаги и увидел, как распахнулись резные ворота, впуская во двор того самого старика, который уже приходил к самураям. Старик шёл быстрой, семенящей походкой, почти бежал, согнувшись в характерном поклоне, не разгибая спины. За ним, с достоинством и почти царственным спокойствием, шагал человек, которого Дмитрий сразу отметил, потому что тот выбивался из общей картины. Он был одет в чёрную сутану. Сутана была простой, без украшений, из грубой, плотной ткани, и доходила до самых щиколоток, скрывая ноги. В левой руке, опущенной вдоль бедра, он держал чётки — длинную нить с узелками и тяжёлым латунным распятием на конце, которое тихо позвякивало при каждом шаге. Распятие было простым, без украшений, но от долгого соприкосновения с кожей и с пальцами латунь потемнела, приобрела тот особый, тёплый оттенок, который бывает только у вещей, которыми пользуются годами, десятилетиями. На правом указательном пальце Дмитрий заметил мозоль — след от постоянного перебирания чёток. И сам он был под стать этим чёткам — высокий, сухой, жилистый, с лицом, похожим на вырезанную из дерева маску: резкие скулы, глубокие глазницы, тонкие, сжатые губы, над которыми нависал длинный, чуть загнутый книзу нос. Его глаза были светлыми, серо-голубыми, и смотрели они остро, внимательно, с той проницательной настороженностью, с какой смотрят опытные охотники, входя в незнакомый лес. Возраст его было трудно определить — может быть, сорок-сорок пять лет, но держался он прямо, как солдат, и в каждом его движении чувствовалась привычка к долгим путешествиям и аскетичной жизни. Волосы, которые виднелись из-под простой тёмной шляпы с широкими полями, были чёрными с редкой проседью и коротко острижены, но на подбородке и щеках не было никакой растительности — они были гладко выбриты. Следом за священником вошёл тот самый старший самурай, которого Дмитрий встретил на дороге. Всё тот же квадратный, коренастый, с рукой на рукояти меча, с лицом, высеченным из камня. Он вошёл бесшумно, как тень, и остановился чуть позади священника, всем своим видом показывая, что находится здесь не как собеседник, а как страж, наблюдатель, гарант порядка. И, странное дело, даже самурай словно бы чуть склонил голову в присутствии этого священника — не в поклоне, а в знак уважения, признания его статуса. Крестьяне, которые были во дворе, как по команде замерли. Женщина с корзиной застыла с пучком травы в руках, не опуская рук, даже не дыша. Мужчины, работавшие в огороде— все как по команде низко согнулись в глубоком, почтительном поклоне, почти касаясь лбами земли. Дети, которые только что смеялись у колодца, мгновенно смолкли и тоже склонились в поклоне. Тишина стала абсолютной — даже птицы, казалось, перестали кричать за забором. Старик довёл священника до Дмитрия, остановился, поклонился ещё раз, что-то быстро сказал на своём языке, указывая рукой на Дмитрия. Священник кивнул, и старик, пятясь, отступил в сторону, исчезнув где-то за домом. Священник стоял прямо перед Дмитрием, и его серые глаза впились в лицо русского, изучая каждую черту: бледную, исцарапанную кожу, чужой разрез глаз, нездешние скулы, растрёпанные волосы. Он смотрел так, будто видел перед собой не человека, а загадку, которую нужно было разгадать, и разгадать как можно скорее. В этот момент один из крестьян, тот самый, что был в огороде, быстро — но не бегом, а почтительным шагом — принёс из-под навеса два стула. Стулья были простыми, но крепкими, сделанными из тёмного, плотного дерева, похожего на орех или каштан. Сиденье было неглубоким, чуть вогнутым, а четыре ножки, слегка расходящиеся в стороны, были соединены поперечными перекладинами, укреплёнными деревянными клиньями. Священник сел на один стул, выпрямив спину и положив руки на колени — чётки с распятием свисали вниз, покачиваясь от движения. Самурай сел на второй, чуть сбоку, и его рука всё ещё лежала на мече, словно он был готов в любой момент вскочить и действовать. Дмитрий продолжал сидеть на крыльце нежная, как ему реагировать. Священник посмотрел на него, чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Вместо этого он сделал короткий жест рукой — и все крестьяне, которые замерли во дворе, начали быстро, но бесшумно удаляться: женщины исчезли за дверями домов, мужчины скрылись за углами, дети были уведены за руку старшими. Двор опустел за считанные секунды, оставив лишь троих: священника, самурая и Дмитрия. Тишина стала ещё глубже. Слышно было только, как ветер шуршит листьями сакуры, да где-то далеко, за гранью слышимости, — ровный, успокаивающий шум океанского прибоя. Священник снова посмотрел на Дмитрия, задержал взгляд на его лице, на руках, которые были в ссадинах и порезах, на кимоно, которое было явно велико для него. Потом он заговорил. Голос был низким, хрипловатым, с лёгким, едва уловимым акцентом, спросил что-то на языке, которого Дмитрий не понял — это был не японский, не английский, но в нём было что-то узнаваемое, какой-то музыкальный ритм, похожий на испанский или итальянский. Он догадался: это был скорее всего португальский. Священник говорил медленно, чётко, словно проверяя, понимает ли его собеседник.