Утро следующего дня началось для Дмитрия с непривычной суеты: во двор его нового дома, ещё пахнущего свежим деревом и кипарисовым паром от вчерашней купели, первым появился отец Феррейра, а через пять минут один из молодых самураев свиты — тот, кого Дмитрий про себя называл Молчуном за неизменную, будто высеченную из камня, серьёзность лица, — вошёл ведя в поводу невысокую, но крепкую пегую лошадку, а следом за ним шёл слуга, несущий на вытянутых руках плоский деревянный ящик, перетянутый шёлковым шнуром.

— Хаттори Кадзуо-сама распорядился, передать тебе этого коня и эти письменные принадлежности для поездок к ущелью и начертанию плана защитных сооружений.

С трудом, но уже более-менее нормально Дмитрий понял смысл сказанного не прибегая к услугам отца Феррейро.

В ящике оказались письменные принадлежности: плоская чернильница из чёрного камня с растёртой тушью, несколько заострённых бамбуковых палочек разной толщины — то, что здесь заменяло перо, — и стопка тонкой, но плотной рисовой бумаги, свёрнутой в аккуратный рулон и перевязанной той же лентой. Дмитрий взял в руки одну из бамбуковых палочек, повертел её, попробовал на вес — инструмент был лёгким, почти невесомым, совершенно чужим для руки, привыкшей к тяжести карандаша или шариковой ручки, — и, обмакнув кончик в тушь, попытался провести первую линию на пробном клочке бумаги. Линия вышла кривой, дрожащей, местами слишком жирной, местами едва заметной, будто чертил не взрослый мужчина, а неуклюжий первоклассник, впервые взявший перо в руки.

— Дьявол, — пробормотал он по-русски, разглядывая эту первую, позорную закорючку, и Феррейра, стоявший рядом, понимающе усмехнулся.

— Не переживай, Дзимитори. Здешние писцы учатся этому искусству с пяти лет, и даже тогда не у всех выходит красиво. Но твоё дело — не каллиграфия, а точность в нанесении оборонительных линий на бумаге. Поэтому привыкать и рисовать будешь на ходу.

Привыкать пришлось долго и мучительно. В первый же выезд к ущелью, куда его сопровождали теперь уже трое всадников из личной охраны Кадзуо — тот самый Молчун, ещё один самурай постарше, с рассечённой когда-то бровью, отчего левый глаз его казался вечно прищуренным, и юноша на вид не старше двадцати пяти лет, судя по всему, только недавно получивший право носить два меча. Дмитрий довольно быстро понял, что пытаться делать замеры и сразу же переносить их на драгоценную рисовую бумагу — затея заведомо провальная. Бумага была слишком тонкой, слишком чувствительной к сырости утренней росы, а бамбуковое перо слишком капризным, чтобы выводить им точные линии прямо на месте, стоя на неровной, каменистой земле ущелья. Поэтому он выработал для себя иной порядок работы, тот самый, к которому привыкли его руки ещё дома, за верстаком, когда прежде, чем взяться за чистовой чертёж, он всегда набрасывал первые прикидки где придётся — на обрывке обоев, на куске картона, а то и просто на широком обрезке доски. Здесь, за неимением обоев и картона, его черновиком стала сама земля. Спешившись у входа в ущелье, он брал в руки простой заострённый прут — и, приседая на корточки, чертил на влажной, податливой глине контуры будущих сооружений: линию частокола здесь, изгиб рва там, квадратики сторожевых вышек на возвышенностях. Стирал ладонью, если получалось неверно, чертил заново, добавлял, убирал — и только когда рисунок на земле его более-менее устраивал, присаживался на плоский камень, подкладывал под лист бумаги тот самый ящик с письменными принадлежностями и осторожно, стараясь не давить слишком сильно, переносил очищенный, устоявшийся в голове план набело. Самураи, сопровождавшие его в этих поездках, поначалу держались поодаль, с той настороженной отчуждённостью, с какой воины обычно относятся к людям, не имеющим отношения к их ремеслу, но довольно скоро их сдержанность сменилась откровенным, почти детским любопытством. Особенно поразило их то, как Дмитрий производил замеры. Старик-староста, узнав от Феррейры, что чужестранцу нужна верёвка для измерений, принёс ему бечеву, сплетённую из рисовой соломы, на которой сам же, посовещавшись с Дмитрием через жесты и обрывки слов, навязал ровные узелки — расстояние между соседними узлами составляло примерно один японский кэн, равный около шести местных сяку, что в свою очередь было довольно близко к привычным Дмитрию двум метрам, и он, чтобы не путаться, тут же прикинул в уме этот интервал как что-то вроде «полутора его собственных шагов», благо руки и ноги у него были достаточно длинными, чтобы такое сравнение оставалось верным на глаз. Всего на верёвке было навязано полсотни узлов, так что общая её длина позволяла отмерять расстояния до полусотни кэнов кряду, а для более коротких промежутков Дмитрий попросту считал собственные шаги, заранее вымерив у себя дома, сколько метров укладывается в десять его обычных, размеренных шагов. Молчун и самурай с рассечённой бровью, а следом за ними и юный оруженосец, стояли у края тропы и молча наблюдали, как чужак — человек в скромном тёмно-синем кимоно мастерового, но уже пользующийся явной благосклонностью самого даймё, — деловито растягивает узловатую верёвку от одного края ущелья к другому, приседает, что-то бормочет себе под нос по-своему, по-непонятному, потом отсчитывает шаги, останавливается, вглядывается в очертания скал, снова чертит что-то прутиком на земле. Один раз, когда Дмитрий, увлёкшись расчётами, полез на невысокий выступ скалы, чтобы оценить угол обзора со стороны предполагаемой позиции лучников, старший из троих, тот, что с рассечённой бровью, не выдержал и, обернувшись к молодому оруженосцу, произнёс что-то короткое. Дмитрий не понял слов, но по интонации уловил смесь удивления и невольного уважения, — оруженосец, глядя на Дмитрия снизу вверх, закивал с той же смесью чувств на юном, ещё по-мальчишески открытом лице.

Работа эта требовала не только точных измерений, но и куда более тяжёлого, изматывающего труда — напряжения собственной памяти. По вечерам, вернувшись в свой новый дом, Дмитрий подолгу сидел у очага, глядя на пляшущие языки пламени, и мучительно, по крупицам вытягивал из глубин сознания всё, что когда-либо видел или читал о фортификации. Он вспоминал старые исторические фильмы — про осаду замков в Столетнюю войну, про русские остроги на восточных рубежах, обнесённые заострёнными брёвнами, про иллюстрации в школьных учебниках истории, где на развороте были нарисованы схематичные крепостные стены с зубцами, бойницами, надвратными башнями. Всплывали обрывки из документальных передач, какие он смотрел когда-то дома лениво, между делом, не придавая им особого значения, — про европейские бастионные системы, где стены строились так, чтобы ни один участок не оставался вне обстрела с соседних башен, про рвы и подъёмные мосты, про то, как в древности защитники лили со стен кипяток и смолу на головы штурмующих. Многое из этого было совершенно неприменимо здесь, в этом узком горном ущелье, где не было ни кирпича, ни камня в достаточном количестве, ни времени на возведение каменной кладки, — но общие принципы, сама логика обороны, казались Дмитрию универсальными, вне зависимости от эпохи и материала. «В конце концов, — думал он, глядя на огонь и растирая уставшие от непривычного письма пальцы, — это ведь просто дерево. Просто очень много дерева, сложенного так, чтобы задержать человека, который хочет пройти там, где ему не следует ходить. Разве это так уж отличается от того, как я строил заборы, только выше, толще и с расчётом на то, что кто-то попытается их сломать силой?»

Через пять дней таких поездок, измерений и вечерних мучений с бамбуковым пером у него на руках оказался, наконец, готовый план — свиток рисовой бумаги, испещрённый неровными, местами слишком нажатыми, местами едва различимыми линиями, с надписанными рядом японскими цифрами, которым его успел научить отец Феррейра, и с грубыми, но по-своему понятными пиктограммами, изображавшими частоколы, рвы и башни так, как их мог бы нарисовать человек, никогда прежде не занимавшийся составлением военных чертежей, а привыкший рисовать простые, функциональные эскизы мебели. Защитные сооружения обозначались квадратом с крышей-домиком, частокол — рядом косых, плотно поставленных чёрточек, ров — двумя параллельными волнистыми линиями, а сторожевая вышка — квадратом на четырёх тонких ножках, отдалённо похожим на детский рисунок избушки на курьих ногах. Пропорции местами хромали, масштаб не везде был выдержан одинаково, но сам план, если приглядеться, читался вполне ясно: узкое горло ущелья перекрывалось не одной, а тремя последовательными линиями обороны, расположенными одна за другой, каждая следующая — чуть выше по склону, чем предыдущая, так что если враг сумеет-таки преодолеть первую преграду, ему придётся, не успев перевести дух, сразу же карабкаться под обстрелом ко второй. Феррейра, увидев этот чертёж, долго вертел его в руках, поднося то ближе к свету масляной лампы, то отдаляя, и на лице его читалось нечто среднее между восхищением и лёгким недоумением человека, привыкшего к аккуратным, вычерченным по линейке европейским планам крепостей, а теперь видящего перед собой нечто гораздо более грубое, но при этом на удивление продуманное.