Ночь в океане стала для Дмитрия бесконечностью, растянутой в тысячу мучительных мгновений. Он лежал на дне резинового плотика, наполовину заполненного водой, водоспускные клапаны не успевали сливать набегающую воду, вжавшись в мокрую ткань, и каждая новая волна, накатывавшая на его утлое судёнышко, казалась ему последней. Холод проник под кожу, добрался до костей и поселился там, превратив тело в чужеродный, непослушный кусок мяса. Он перестал чувствовать пальцы рук и ног ещё в первые часы — они онемели, превратившись в деревянные колодки, которые он мог двигать лишь усилием воли, не понимая, слушаются они его или нет. Дождь лил с неистовством, каким может лить только в открытом океане, где ветру и воде нет преград. Капли были холодными, колючими, они били по лицу, забивались в глаза, в нос, в уши, и Дмитрий сдался им, перестав даже пытаться одной рукой закрываться от них, время от времени инстинктивно хватая ртом воздух, когда очередная волна захлёстывала его с головой. Какое-то время он ещё пытался вычерпывать воду привязанным специальным черпаком, но очень быстро отказался от этой идеи, потому что во первых это было бесполезно, а во вторых удерживаться одной рукой за верёвку, а другой черпать было жутко неудобно и опасно, в любой момент он мог не удержаться и его тело бы выкинуло в океан. Волны были огромными. Дмитрий не видел их — вокруг была непроглядная темень, какая бывает только на море, когда небо закрыто тучами и нет ни луны, ни звёзд. Но он чувствовал их всем телом. Они подхватывали плотик, вскидывали его вверх, на гребень, и тот на мгновение словно оказывался в воздухе, а потом с оглушительным плеском падал вниз, в пропасть между волн, и его накрывала вода, солёная, ледяная, полная неведомой силы. Его резиновое плавсредство держалось — чудом и он уже не раз посылал мысленно благодарность его создателям. Дмитрий слышал, как воздух внутри него скрипел, стенки натягивались, стравливали давление, и каждый раз он ждал, что вот сейчас, в очередной раз, они лопнут, и он останется один в этой воде, без всякой надежды. Но плотик продолжал плавать, подпрыгивая на волнах, словно пробка, словно игрушка, которую ветер и вода перебрасывали друг другу в какой-то гигантской, жестокой игре. Сколько прошло времени — час, два, пять? Дмитрий потерял счёт. Мобильный телефон выпал из кармана, когда он был ещё в воде, да и толку от него было немного, после того, как тот искупался в морской воде и теперь он мог ориентироваться только по собственному телу, по тому, как усталость накатывала волнами, смывая последние остатки сил. Иногда он проваливался в липкое забытье, короткое, болезненное, полное обрывков снов, в которых были жена и дочки. Они стояли на белом пляже под пальмами, смеялись, махали ему руками, звали его. Аня держала в руках большую ракушку и кричала: «Папа, смотри, какая красивая!» Лера стояла рядом, улыбалась той своей взрослой, чуть насмешливой улыбкой, и говорила: «Ну, пап, ты чего застрял? Иди к нам!» Елена просто молчала, смотрела на него тёплым, любящим взглядом, и в этом взгляде была вся та нежность, которую они растеряли за последние годы, но которая никуда не исчезла, просто затаилась глубоко внутри. Он тянулся к ним, хотел шагнуть на песок, но песок был мокрым и холодным, и вдруг на месте пляжа оказывался океан, а они стояли на волнах, всё дальше и дальше, и их лица расплывались, превращаясь в белые пятна, и голоса становились тише, пока не затихали совсем. Он просыпался от холода и осознания, что они утонули. Все трое. Его жена, его дочки — утонули в ледяной воде, и он не смог их спасти, даже не смог найти их в тонущему самолёте. И в этот момент Дмитрий не хотел жить. Он хотел, чтобы волна накрыла его с головой, чтобы вода заполнила лёгкие, чтобы он перестал дышать и провалился в ту самую тишину, о которой так много думал последние годы. Смерть не казалась ему страшной. Она казалась облегчением. Избавлением от этой боли, которая разрывала грудь изнутри, от чувства вины, которое въедалось в сознание острее любой морской соли, от пустоты, в которую провалилась его жизнь. Лёжа на дне плотика, скрутившись в позу эмбриона просто ждал. Ждал, когда волна будет сильнее, когда вода нальётся в нос и рот, когда он перестанет бороться и просто уйдёт вниз, в глубину, туда, где нет ни боли, ни сожалений, ни этой разрывающей пустоты. Но волны не слушались его желаний. Они продолжали свою бесконечную пляску, поднимая и опуская плотик, но не переворачивая его. Дождь постепенно стихал, превратившись из ливня в мелкую, нудную морось, а потом и вовсе прекратился. Небо начало светлеть — не намного, только на самую малость, но Дмитрий, лёжа с закрытыми глазами, почувствовал это изменение. Глядя на это небо не чувствовал ничего. Ни страха, ни надежды, ни даже той холодной тоски, которая терзала его последние часы. Только пустота, огромная и всепоглощающая, как сам океан. Он закрыл глаза снова. Вода вокруг больше не хлестала через борт, кажется шторм начал понемногу затихать, хотя волны по прежнему были достаточно высоки. Плотик внезапно мягко ткнулся во что-то твёрдое, скребя об него резиновой стенкой. Дмитрий решил сначала, что это часть его бреда, но в этот момент накатившая волна особенно сильно ткнула его и послышался характерный звук — громкий, шипящий, похожий на то, как спускает воздух из автомобильной шины, какой заставил его поверить в то что твёрдая поверхность рядом не бред. Приподнявшись, руками в темноте нащупал выступавший из воды скалистый участок, судя по объёму довольно широкий. Он были мокрыми, покрытыми слоем зелёных водорослей и мелкими ракушкамиплотик прокололся. Острый край скалы прорезал резину, и воздух выходил теперь с этим ужасным, змеиным шипением. И в этот момент страх вернулся. Настоящий, животный страх смерти, который был сильнее любой усталости, любой апатии. Дмитрий дёрнулся, сел, руки его сами нашли прокол — он зажал его ладонью, чувствуя, как воздух вырывается между пальцами, как плотик медленно, но неумолимо сдувается. Это был его последний шанс. Если плотик утонет, он останется висеть на этом скалистом выступе, и волны смоют его, как ненужный мусор. Но выбора не было. Собрав все силы, которые у него ещё оставались, он отпустил место прокола, поняв, что это бессмысленно — воздух уже почти вышел, плотик превратился в мокрую тряпку. Неловко, как тюлень, ухватился за скалу пальцами, подтянулся, ноги нащупали опору, сверху образовалась отполированная волнами, что-то вроде каменной площадки, к какой он с трудом дополз, обдирая кожу на руках и ногах об острые края. Он упал на неё, сил двигаться уже не было, решив что пусть теперь будет, как будет, если его смоет волна, значит так тому и быть. Он лежал на камне, прижавшись щекой к его поверхности и закрыл глаза, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце. Оно билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Сил больше не было — ни на что и тут же произошёл провал в забытье, в глубокое, тёмное ничто, где не было ни снов, ни мыслей, ни боли. Просто пустота. Благословенная пустота.

Очнулся он от света. Не яркого, мягкого, какого-то тёплого света, который проникал сквозь бумажные стены, заливая всё вокруг золотистым, чуть розоватым сиянием. Дмитрий долго не мог понять, где он находится. В глазах всё ещё стояла темнота океана, в ушах шумели волны, но тело лежало на чём-то твёрдом и ровном, а сверху было тепло и сухо. Моргнув несколько раз, пытаясь сфокусироваться, и постепенно перед ним стала проявляться картина. Он лежал на полу, покрытом плотными циновками из тростника. Они были жёсткими, но приятно шершавыми, и пахли сухой травой. Циновки вокруг были уложены ровными рядами и казались сделанными с невероятной аккуратностью — каждая полоса плотно прилегала к другой, без единого зазора. Над ним был — невысокий потолок из тёмного дерева, с открытыми балками, на которых виднелись следы резьбы. Стены, через которые проходил свет, были сделаны из белой бумаги, натянутой на тонкие деревянные рамки. Очень были похожи на типичные японские сёдзи — раздвижные перегородки, которые впускали в комнату мягкий, рассеянный свет, не ослепляя, а словно обволакивая всё вокруг невесомым сиянием. Дмитрий медленно повернул голову. В комнате больше ничего не было — ни мебели, ни вещей. Голые стены, пол, потолок. Только в углу стояла невысокая подставка из тёмного дерева, на которой лежал сложенный кусок ткани — похоже, одеяло или плащ. Рядом с ним — деревянный поднос. На подносе стоял небольшой кувшинчик из тёмной, почти чёрной глины, без всяких украшений, с широким горлышком. Рядом с ним — две мисочки: одна с белым, рассыпчатым рисом, который пах необычно, свежо и тепло, как будто его только что сварили, и вторая с куском отварной рыбы. Рыба была бледной, почти белой, с тонкой розовой прожилкой, и от неё пахло морем и чем-то ещё, незнакомым, но не противным. Он попытался приподняться на локте — и понял, что лежит совершенно голый под тонким, цветным одеялом. Тело было чистым, насколько он мог судить — морской соли на коже почти не чувствовалось, только лёгкая стянутость, как после долгого купания. В комнате пахло чем-то травяным, горьковато-сладким — то ли дымом, то ли благовониями. Он оглядел себя: всё его тело было покрыто мелкими ссадинами и синяками, на руках и ногах виднелись глубокие порезы от камней, но они уже не кровоточили. Кто-то перевязал их чистыми полосками белой ткани — аккуратно, ровно и довольно профессионально. Он сел, с трудом согнув одеревеневшее тело. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык казался распухшим и чужим, нёбо — наждачной бумагой. Внутри глиняного кувшинчика была обычная, пресная вода. Он медленно взял его и поднёс к губам. Она была тёплой, чуть горьковатой, но это была вода — чистая, живая вода, и Дмитрий пил её жадно, не чувствуя вкуса, просто глотая спасительную влагу, пока кувшин не опустел, а потом поставил его обратно на поднос, чувствуя, как вода разливается по телу, как уходит та жуткая сухость, что мучила его в океане. И только после этого он посмотрел на еду. Рядом лежали бамбуковые палочки и больше никаких столовых приборов. Палочками он ест не умел, поэтому пришлось просто зачерпывать рис пальцами и отправлять в рот. Он был тёплым, мягким, почти сладким на вкус. Рыба была варёной, пресной, с едва заметным привкусом морской соли, и он съел её целиком, облизнув пальцы, как ребёнок. После, посмотрел на раздвижные двери. Сёдзи были прикрыты — он мог только догадываться, что за ними находится. Но свет, проходивший через бумагу, был утренним, неярким, и где-то за стеной слышались звуки: тихие голоса, какие-то ритмичные удары, похожие на то, как рубят дрова, и резкий, гортанный крик птицы, которой он никогда не слышал раньше. Дмитрий попытался встать. Ноги дрожали, подкашивались, поэтому пришлось сесть. Сильно внезапно захотелось в туалет по малой нужде, но чтобы облегчить мочевой пузырь, нужно было выйти наружу, а он совершенно голый, в незнакомой комнате, в незнакомом месте, и ничего не понимал. Где он? Кто его спас? И куда он попал? В этот момент одна из бумажных дверей с лёгким шелестом отодвинулась в сторону. Дмитрий вздрогнул и повернулся. На пороге сидела на коленях женщина. Она была невысокой, с тонкой, почти хрупкой фигурой. На ней было одето простое хлопковое кимоно в мелкий голубой цветочек с белыми и розовыми прожилками — выцветшее, но чистое, подпоясанное широким поясом, который обхватывал её талию. Женщина была уже не молодой, на вид лет пятидесяти с хвостиком, с лицом, покрыто тонкими морщинами, как паутинка, особенно вокруг глаз и губ. Её чёрные волосы, уже с заметной сединой, были собраны в аккуратный пучок на затылке, заколотые деревянной шпилькой и лишь несколько непослушных прядей выбивались и обрамляли её лицо. Глаза у неё были тёмными, почти чёрными, с каким-то особенным, глубоким блеском, и они смотрели на Дмитрия с любопытством и одновременно с сочувствием. Она держала в руках какую-то одежду. Низко поклонившись, она встала, подошла к нему чуть ближе, присела снова на колени и аккуратно положила её на пол рядом с ним, потом сложила руки перед собой поклонилась ещё раз, сказав что-то на своём языке. Дмитрий не понял ни слова. Язык был певучим, с мягкими, тягучими гласными, с какими-то гортанными нотами, которые он никогда не слышал. Женщина повторила, чуть медленнее, словно пытаясь донести до него смысл. Дмитрий покачал головой: