Дмитрий на мгновение задумался, чувствуя, как этот вопрос стал для него самым сложным. Он знал достаточно из школьных уроков истории, чтобы понимать разницу между католичеством и православием, но сейчас, в этой ситуации, от ответа зависело всё.

— Я христианин, — начал он осторожно, стараясь говорить так, чтобы слова его звучали не как вызов, а как попытка найти общий язык. — Я верю в Бога, в Святое Писание, в учение, которое передано нам от апостолов. Моя страна приняла крещение от греческой церкви из Константинополя, и эта вера стала нашей, родной. Но я знаю, что Бог един для всех, и я готов учиться и слушать, если вы, как представители более древней и традиционной церкви, захотите наставить меня на истинный путь. Я не хочу спорить о догматах. Я хочу просто жить по совести и быть достойным человеком.

Карвалью медленно перебирал чётки, обдумывая услышанное. В его глазах не было гнева или презрения, но была глубокая, почти философская задумчивость.

— Вы дали хороший ответ, Дмитрий. Вы не отвергаете нашу веру, но и не отрекаетесь от своей. Это разумно, особенно если учесть, что находитесь в положении, когда любое ваше слово может быть использовано против вас. — Он на мгновение замолчал, а затем продолжил, и в голосе его теперь звучали официальные ноты. — Я пришёл сюда не просто чтобы удовлетворить своё любопытство. Я пришёл передать вам официальное решение нашего Великого Визитатора — дона Алессандро Валиньяно — относительно вашего дела. Ответ, который вы так наверняка тоже ждали.

Дмитрий почувствовал, как его сердце на мгновение сжалось, а затем забилось быстрее.

— Каков же его ответ? — спросил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Великий Визитатор, ознакомившись с депешей отца Феррейры, принимает ваше присутствие здесь как факт, который дан нам всем Провидением, и не считает нужным препятствовать вашей жизни в этих землях. Это, конечно, при условии, что вы будете вести себя смирно, уважать местные законы и сохранять благочестивый образ жизни. Иными словами, вы остаётесь здесь, но под надзором как даймё, так и нашей миссии. Мы будем периодически следить за вами, чтобы удостовериться, что ваше поведение не вызывает у нас вопросов. Но вы не будете изгнаны или преданы смерти за то, что вы — чужак. Во всяком случае, пока вы не нарушите доверия, которое к вам проявили.

Дмитрий выдохнул с облегчением, не в силах сдержать дрожь, пробежавшую по всему телу.

— Благодарю вас, — сказал он, обращаясь к Карвалью. — Я сделаю всё, чтобы оправдать это доверие.

— Надеюсь, — ответил Карвалью, и в его голосе снова послышалась лёгкая, почти отеческая улыбка. — Но помните, я буду следить за вами, и если я увижу или услышу что-то, что покажется мне подозрительным, я доложу об этом его святейшеству. Ваша свобода здесь — не абсолютная, она условна. Но пока вы будете усердно работать и жить по совести, никто не сможет тронуть вас, кроме самого Бога. А теперь, думаю, нам стоит закончить этот разговор. Идите домой и стройте свой дом. Я же останусь здесь на некоторое время, чтобы убедиться, что ваша судьба решена верно. А когда буду уезжать, мы с вами ещё увидимся, чтобы вы могли рассказать мне, как идут ваши дела.

— Я обязательно расскажу, — заверил его Дмитрий, чувствуя, как в душе его воцаряется спокойствие, которого не было уже долгие дни.

Он поднялся, поклонился Карвалью, как учил его Феррейра, и вышел из комнаты, оставляя двух священников наедине. На улице уже темнело, но небо было чистым, и первые звёзды зажигались над его головой. Дмитрий шёл по дороге обратно в деревню, чувствуя, как земля под ногами становится твёрже, а шаг — увереннее. Он пережил ещё одно испытание, и оно не сломало его. Теперь ему предстояло строить свой дом, свою жизнь, своё будущее в этом чужом, но уже начинающемся становиться родном мире.

Замок Сакакибара Сигэнори, выстроенный на невысоком, но неприступном холме над излучиной горной реки, встречал сумерки тишиной, какая бывает лишь в местах, где власть настолько прочна, что не нуждается в лишнем шуме. Стены его, сложенные из грубого, почти не обработанного камня, поднимались уступами, повторяя естественный рельеф холма, а поверх каменного основания высились белёные деревянные ярусы самого донжона — тэнсю, — с загнутыми кверху краями черепичных крыш, похожими на крылья хищной птицы, готовой в любой миг сорваться с места. Ров, вырытый у подножия стен и наполненный водой из той же горной реки, отражал в этот час последние, гаснущие отблески заката — тускло-багровые, будто кровь, разбавленная в воде. Внутренние покои даймё располагались во втором ярусе донжона, в комнате, устроенной по всем правилам достоинства и вкуса, но лишённой той показной роскоши, какую можно было бы ожидать от европейского вельможи такого же ранга. Пол был устлан татами безупречной укладки, а стены, затянутые расписной бумагой, на каких было изображение склонившихся под снегом сосен и летящих над горным озером журавлей, выполненные тушью и скупыми, точными мазками светлой краски. В нише токонома, куда падал последний вечерний свет из открытого на веранду проёма, лежал единственный предмет, притязающий на роскошь, — старинный меч в чёрных лакированных ножнах, лежащий на невысокой подставке горизонтально, рукоятью влево, как кладут оружие, которым не собираются пользоваться немедленно, но и не намерены прятать далеко.

Сигэнори сидел на невысокой подушке у низкого лакированного столика, всё ещё в том же тёмно-синем, почти чёрном кимоно, в каком принимал во дворе усадьбы русского чужестранца, только теперь без парадного хаори — вечер был домашним, не требующим церемоний. Он смотрел на затухающий за верандой закат, и в его тёмных, чуть раскосых глазах читалась та особая, тяжёлая задумчивость, что приходит к людям, привыкшим держать в голове судьбы многих, когда единственным собеседником на миг остаётся сгущающаяся темнота.

Хаттори Кадзуо вошёл в комнату бесшумно, как входил всегда, — снял мечи у порога, оставив их на специальной подставке, ибо являться пред очи господина вооружённым в его собственных покоях считалось бы неуважением, — и, опустившись на колени у входа, отвесил низкий поклон, ожидая позволения приблизиться.

— Проходи, Кадзуо, — произнёс Сигэнори, не оборачиваясь. — Довольно церемоний между нами. Садись напротив, разделим вечер, посмотрим вместе на этот великолепный закат.

Служанка, неслышно скользнув в комнату следом за самураем, поставила на низкий столик два плоских, широких блюдца из тонкого фарфора — не глубокие чашки, к каким привык бы европеец, а именно неглубокие плошки, из которых саке пьют не залпом, а маленькими, вдумчивыми глотками, — и рядом с ними небольшой глиняный кувшинчик-токкури, узкогорлый, тёплый на ощупь, потому что стоял он перед этим в горячей воде. Разлив по первой порции — тонкой, дымящейся в вечернем воздухе струйкой, — она молча поклонилась и удалилась, задвинув за собой сёдзи так осторожно, что почти не издала звука. Кадзуо бесшумно опустился на татами рядом с Сигэнори. Некоторое время они молчали, позволяя уходящему дню завершить свой ход.

— Солнце уходит без сожалений, — негромко произнёс Кадзуо, ловя взглядом последние золотые блики, скользившие по склонам холмов. — Мне кажется, будто чья-то небрежная кисть расплескала золото по низинам, но этот миг неповторим. Ещё немного, и тьма поглотит и золото, и зелень, напоминая нам о том, как зыбко всё, чем мы владеем…

Сигэнорри одобрительно кивнул и взял свою плошку в руки. Кадзуо в свою очередь взял свою обеими руками, как того требовал обычай, и, дождавшись, пока даймё сделает первый глоток, отпил и сам.

— Хорошее саке, — заметил он коротко.

— Из личных запасов, — кивнул Сигэнори. — Прибыло с последним обозом из столицы, вместе с не самыми весёлыми новостями. — Он помолчал, покручивая в пальцах опустевшую плошку, пока появившаяся словно из ниоткуда служанка снова её не наполнила. — Что творится в мире, Кадзуо, пока я трясся по горным дорогам туда и обратно? Расскажи мне то, чего не было в письме.