Кадзуо чуть склонил голову, собираясь с мыслями, прежде чем заговорить, — привычка человека, для которого каждое слово, сказанное господину, должно быть взвешено, как взвешивают серебро на аптекарских весах.

— Тревожных вестей за время вашего отсутствия было немало, мой господин. Из Осаки, через купцов, что ходят вдоль побережья, дошли слухи, что регент Хидэёси совсем плох. Лекари уже не скрывают этого даже от близких к нему людей. Говорят, дни его сочтены, и вопрос лишь в том, сколько недель ему ещё отпущено. — Он сделал паузу, глядя на то, как последний свет за верандой окончательно гаснет, уступая место сумеркам. — А там, где умирает такой человек, как Хидэёси, объединивший под собой всю страну железом и хитростью, — там неизбежно начинается передел того, что он собрал.

— Об этом я знаю не хуже тебя, — проворчал Сигэнори. — Совет пяти старейшин, назначенных им опекать малолетнего Хидэёри, уже трещит по швам, даже пока сам регент ещё дышит. Я видел это своими глазами при дворе. Улыбки, поклоны, обмен подарками — а за этим всем каждый смотрит на соседа, прикидывая, кто первым обнажит меч, когда придёт время. — Он отпил ещё саке, и голос его стал жёстче. — Токугава Иэясу ведёт себя так, будто уже сегодня является истинным правителем страны, а не просто первым среди равных в этом совете. Он раздаёт земли своим вассалам, будто они принадлежат ему одному, а не покойному регенту. Исида Мицунари и его сторонники этого не простят — я слышал в столице достаточно, чтобы понимать: раскол между ними — вопрос не десятилетий, а месяцев, может быть, даже недель после смерти Хидэёси.

— А наш собственный клан, мой господин? — осторожно спросил Кадзуо. — На чьей стороне вы намерены встретить эту бурю?

Сигэнори долго молчал, глядя в свою плошку, будто надеясь прочитать ответ в тёмной поверхности напитка.

— Я склоняюсь к Токугаве, — сказал он наконец, понизив голос, хотя в комнате, кроме них двоих, не было ни души. — Не потому, что люблю этого старого лиса больше, чем прочих, а потому, что вижу в нём человека, умеющего ждать и умеющего считать. Исида Мицунари — превосходный чиновник, но плохой полководец, и войско у него будет собрано из людей, что служат ему не по преданности, а по расчёту, из страха или выгоды. У Токугавы иначе — за ним стоят вассалы, проверенные десятилетиями походов, и у него достаточно золота, чтобы перекупить колеблющихся. Если дело дойдёт до открытой войны — а я всё более убеждаюсь, что дойдёт, — я хочу, чтобы наш клан оказался на стороне победителя, а не на стороне красивых, но пустых слов о верности наследнику, которому едва минуло шесть лет.

Кадзуо кивнул, принимая эти слова с той серьёзностью, с какой воин принимает приказ, определяющий, суждено ли ему пасть в бою или дожить до старости.

— Значит, нужно готовиться, — сказал он.

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, — Сигэнори подался чуть вперёд, и в его голосе прорезалась деловая, почти лихорадочная озабоченность человека, который слишком долго размышлял в одиночестве и теперь наконец получил собеседника, достойного разделить с ним груз этих размышлений. — Сёгунат, а вернее — те из совета старейшин, кто сейчас держит в руках рычаги власти, уже разослали по провинциям требования готовить людей и припасы. Формально — на случай новых волнений после смерти регента, но всякий, у кого есть глаза, понимает: готовятся не к волнениям, а к войне между кланами. От меня требуют увеличить число самураев, которых я обязан буду выставить по первому призыву. Раньше речь шла о сотне копий с моих земель — теперь называют цифру вдвое большую.

— Вдвое? — Кадзуо чуть нахмурился. — Это тяжело, мой господин. Мы не сможем набрать столько людей одними лишь младшими сыновьями самурайских семей — придётся брать и из числа зажиточных крестьян, обучать их обращению с копьём и мушкетом наспех, за месяцы, а не за годы, как принято.

— Знаю, — коротко ответил Сигэнори. — И потому я уже отдал распоряжение старостам деревень готовить списки крепких, годных мужчин, не занятых в самом необходимом хозяйстве. Не всех возьмём — но список должен быть готов, чтобы, когда придёт призыв, не терять времени на розыски. — Он снова отпил саке, и взгляд его стал ещё более сосредоточенным. — Но люди — это лишь половина заботы, Кадзуо. Вторая половина беспокоит меня едва ли не сильнее. Укрепления.

— Наши стены достаточно крепки, мой господин, — заметил самурай, — замок стоит на холме, ров полон воды, подступы простреливаются со всех башен.

— Замок — да, — согласился Сигэнори. — Но замок — это лишь одна точка на карте, а война, если она разразится, будет вестись не только под его стенами. Ты помнишь, что творилось при осаде Одавары, когда покойный регент ломал последнее сопротивление рода Ходзё? Тогда решали дело не столько мечи, сколько частоколы, земляные валы, сторожевые башни вдоль всей линии подступа, редуты, перекрывающие горные перевалы. У кого лучше укреплены перевалы и переправы — тот может малым числом сдержать многократно превосходящего противника, выигрывая время, пока подойдёт подкрепление. Я получил из столицы прямое указание: укрепить горные заставы на границе провинции, там, где дорога проходит через узкое ущелье с юга, — если война разразится, именно этим путём вероятнее всего пойдут войска противной стороны, если Токугава решит выступить против кланов запада или если западные кланы двинутся на восток. А ещё — усилить прибрежные укрепления, потому что после того, как европейцы показали нам, что такое корабельные пушки, никто уже не может быть уверен, что враг придёт исключительно по суше.

Кадзуо слушал внимательно, чуть склонив голову, и на лице его читалось то самое, привычное для него сосредоточенное спокойствие человека, готового немедленно взяться за исполнение любого, сколь угодно трудного распоряжения.

— У нас в провинции есть плотники и каменщики, мой господин, — сказал он, — но вы сами знаете: строить дом для крестьянской семьи — это одно, а рассчитать частокол так, чтобы он выдержал таран или огонь мушкетов, — совсем другое. Наши мастера умеют многое, но настоящих знатоков оборонительного строительства в провинции наперечёт, и все они уже расписаны по другим работам самим же сёгунатом.

— Вот в этом и беда, Кадзуо, — Сигэнори раздражённо покрутил в пальцах веер, не раскрывая его. — Толковых строителей укреплений не хватает по всей стране, не только у нас. Каждый даймё в эти месяцы хватается за любого мастера, способного правильно поставить угол бастиона или рассчитать наклон вала так, чтобы штурмующий не мог укрыться под ним от стрел и пуль защитников. А у меня земля не самая богатая, не самая многолюдная — за настоящего мастера мне придётся платить втрое против того, что заплатит клан побогаче, да и то ещё не факт, что такого мастера удастся сманить.

Он замолчал, и в этой паузе Кадзуо, зная своего господина не первый год, различил нечто большее, чем простую досаду, — какую-то затаённую, ещё не оформившуюся до конца мысль, которая, судя по прищуренным глазам даймё, вот-вот должна была созреть в нечто определённое. Но Сигэнори, не спешил делиться этой мыслью раньше времени, вместо этого перевёл разговор на другое, столь же насущное.

— И это ещё не всё, — продолжил он, отпив саке и жестом велев служанке, снова неслышно возникшей за сёдзи, наполнить обе плошки заново. — Мушкеты. С тех пор как южные варвары привезли нам это оружие полвека назад, весь ход войны переменился безвозвратно. Помнишь, что рассказывали при дворе о битве при Нагасино? Три тысячи мушкетов, расставленных в три ряда за частоколом, перестреляли лучшую конницу клана Такэда, ту самую конницу, которую прежде считали непобедимой. С тех пор ни один здравомыслящий даймё не выйдет на серьёзную битву, не имея достаточного числа стволов. А у меня их недостаточно, Кадзуо. Своих кузнецов, способных отлить хороший ствол, у нас в провинции нет и никогда не было, порох и свинец — привозные, и цена на них с каждым месяцем растёт, потому что все скупают их одновременно, готовясь к одному и тому же.