— Они не отступят, — тихо произнёс Кэнсиро, и в голосе его Дмитрий впервые услышал не мальчишеский азарт, а нечто похожее на настоящий, взрослый страх. — Такаги-сама скорее положит половину своего войска в этом броде, чем позволит ему повернуть назад с позором.

Дмитрий промолчал. Он вспомнил слова Хатано о порохе, уравнивающем знатного и простого, — но теперь, глядя на то, как безжалостно один человек одним ударом меча заставил подчиниться несколько тысяч перепуганных людей, подумал, что на любой войне присутствует страх смерти от руки своего же командира, какой иной раз оказывается сильнее страха смерти от вражеской пули.

Строй Такаги, восстановленный столь суровой ценой, втянулся назад к дальнему берегу, словно длинная, раненая змея, подбирающая свой хвост перед новым броском, — и Дмитрий, наблюдая за этим отходом, не сразу понял, что происходит на самом деле, покуда Хатано, до боли сжав челюсти, не произнёс мрачно:

— Перегруппировываются. Сейчас будет хуже.

И действительно, не прошло и четверти часа, как из леса на дальнем берегу, там, где укрывался основной лагерь Такаги, донёсся новый шум — не панический гул отступающей толпы, а размеренный, страшный в своей организованности рокот множества барабанов, — и вскоре стрелки Такаги, укрывшись за наскоро сколоченными деревянными щитами, обтянутыми мокрой кожей для защиты от искр, начали новый, куда более расчётливый обстрел позиций Хатано, целясь уже не наугад, а прямо в те кусты и стволы, откуда прежде велась стрельба защитников.

Хатано скомандовал ответный залп, и некоторое время бой держался на этом зыбком равновесии — обмен выстрелами, в котором ни одна сторона не могла продвинуться, но обе несли потери. Именно в этот момент со стороны реки, выше по течению, там, куда накануне уходил в засаду отряд Мацуды, донёсся новый, совсем не такой, какого ожидал Дмитрий, звук: не победный клич конницы, а хриплые крики боли и лязг стали, доносившиеся откуда-то из глубины леса, с той стороны, где, по всем расчётам совета, находиться никого из воинов Такаги было попросту не должно.

— Что там? — крикнул Хатано одному из разведчиков, прибежавшему с холма выше по склону, и тот, задыхаясь, выпалил слова, от которых лицо старого самурая мгновенно посерело:

— Хатано-сама! Там ещё один брод — узкий, скрытый за излучиной, о котором никто из наших не знал! Такаги переправил через него полтораста человек ещё на рассвете, пока мы были заняты основной колонной! Они ударили Мацуде-сама в тыл!

Дмитрий похолодел. План, казавшийся таким разумным всего несколько часов назад, — план, который он сам предложил на совете, — держался на одном хрупком допущении: что Такаги не найдёт иного пути через реку. Теперь это допущение рухнуло, и рухнуло самым страшным образом: конница Мацуды, увлечённая преследованием разбитого авангарда, сама оказалась зажатой между тем, что осталось от разбитой ею колонны, и свежим, необнаруженным отрядом, ударившим ей в спину.

— Мацуда-сама держится, но долго не продержится! — прокричал разведчик. — Он просит подкрепления или разрешения отступить!

Хатано на мгновение застыл, будто взвешивая невозможное решение, а затем крикнул сквозь грохот выстрелов:

— Передай Мацуде: пусть отходит к нашим позициям, мы прикроем его отход огнём! — и, повернувшись к своим стрелкам, скомандовал: — Второй ряд — на левый фланг, живо! Прикрыть отход конницы!

Но не успели стрелки Хатано перестроиться, как со стороны основного брода донёсся новый, оглушительный грохот: Такаги, воспользовавшись тем, что внимание защитников оказалось разорвано между двумя направлениями, бросил в новую атаку сразу три сотни пехотинцев, поддержанных плотным, безостановочным огнём тэппо, — и на этот раз колонна, уже не сдерживаемая единственным залпом с возвышенности, начала стремительно перебираться через брод, теряя людей, но неудержимо приближаясь к берегу.

— Дзимитори-сан, нам нужно уходить! — Кэнсиро дёрнул Дмитрия за рукав так сильно, что едва не свалил его с ног, и в ту же секунду пуля, просвистевшая совсем рядом, вырвала клок коры из ствола сосны прямо над головой Дмитрия, обдав его лицо мелкой, пахнущей смолой крошкой.

Отступление началось не сразу и не разом, а тем мучительным, дробящимся образом, каким обычно и начинаются самые страшные отступления: сначала дрогнул правый фланг, где стрелки, увидев накатывающую со стороны реки колонну, начали пятиться к гребню холма; затем, стремясь не оставить товарищей без прикрытия, попятился и центр; и лишь Хатано с горсткой самых опытных бойцов ещё некоторое время удерживал позицию, давая остальным время уйти, пока сам не выкрикнул наконец команду к общему отходу.

Дмитрий бежал вместе с Кэнсиро вниз по обратному склону холма, туда, где, как он помнил из плана совета, должна была находиться дорога к позициям Сигэнорри, и весь этот путь превратился для него в череду разрозненных, страшных картин, которые память впоследствии так и не сумела сложить в единое, последовательное повествование. Он видел, как один из асигару, бежавший в нескольких шагах впереди, вдруг взмахнул руками и повалился ничком, не издав ни звука; видел, как другой, раненый в ногу, полз, теряя кровь, цепляясь за корни, покуда двое товарищей не подхватили его под руки и не потащили дальше; слышал, как где-то позади Хатано выкрикивал команды голосом, охрипшим настолько, что казался уже не человеческим, а звериным рыком.

Дважды за это время Дмитрий ощутил на собственном теле то, о чём прежде знал лишь понаслышке: короткий, резкий рывок ткани у самого плеча, будто кто-то невидимый дёрнул его кимоно с недостаточной силой, чтобы сбить с ног, но достаточной, чтобы заставить сердце на мгновение замереть, — и, опустив взгляд уже на бегу, увидел рваную, обожжённую по краям дыру в рукаве, сквозь которую виднелась неповреждённая кожа. Второй раз пуля прошла ниже, чиркнув по подолу и оставив длинный, дымящийся след на плотной ткани, — и оба раза Дмитрий, вместо ужаса, испытал странное, почти отстранённое изумление, какое, должно быть, испытывает человек, увидевший однажды воочию, сколь тонка на самом деле грань между жизнью и небытием.

— Тебе везёт, Дзимитори-сан! — крикнул Кэнсиро, оскалившись то ли от страха, то ли от нервного, неуместного в такую минуту веселья. — Боги любят чужеземцев!

— Или у ками просто плохой прицел, — выдохнул Дмитрий, и оба, не сговариваясь, побежали дальше.

К тому времени, как отступающий отряд Хатано, поредевший едва ли не на треть, вышел к позициям, где Сигэнорри с основными силами клана ожидал развития событий, солнце уже клонилось к зениту, а бой, начавшийся с рассветной внезапности, обещал растянуться на весь долгий, изматывающий день.

Сигэнорри, восседая на боевом коне в полном доспехе, выслушал доклад Хатано молча, лишь плотнее сжимая губы с каждым новым известием — о неучтённом броде, о том, что Мацуда потерял не менее трети своих всадников, прорываясь к своим сквозь второй, необнаруженный отряд Такаги, о том, что основная колонна противника, несмотря на все потери, всё же переправилась и теперь строилась на этом берегу для нового удара.

— Мы можем принять их здесь, — сказал один из военачальников, немолодой самурай по имени Исикава, командовавший резервом асигару. — Позиция у нас неплохая, склон холма прикрывает левый фланг.

— Неплохая позиция ещё никого не спасала от численного превосходства, помноженного на ярость поражения, которое Такаги только что понёс у брода, — ответил Сигэнори, и в голосе его Дмитрий различил ту же спокойную, почти отрешённую твёрдость, с какой даймё говорил на совете три дня назад. — Он не остановится, пока не отомстит за унижение своих людей. Хатано, сколько у тебя ещё пороха и пуль?

— Едва ли на два, может три залпа, мой господин, — отозвался старый самурай хмуро. — Мы рассчитывали на то, что бой у брода решит дело быстро.

Сигэнори кивнул, будто именно такого ответа и ожидал, и повернулся туда, откуда, укрытая грядой невысоких холмов, лежала дорога, ведущая в глубь его владений, — туда, где в узком горном ущелье стояла настоящая деревянная крепость, какую создал Дмитрий и, какая должна была надолго остановить противника.