Дмитрий, едва лекарь закончил перевязку, поднялся и, ни на кого не глядя, направился к этому месту. Он опустился на колени рядом с телом, долго молчал, не находя ни в русском, ни в скудном своём английском, ни тем более в едва освоенных японских словах ничего, что могло бы хоть отдалённо соответствовать той тяжести, что давила ему сейчас на грудь. Юки не была ему ни женой, ни возлюбленной в полном смысле слова — но за минувшие недели она стала для него единственным по-настоящему близким человеком в этом чужом, непонятном мире: она кормила его, когда он падал от усталости, грела для него воду по вечерам, учила простым японским словам, смеялась над его нелепым произношением, и в её присутствии — в её тихой, ненавязчивой заботе — он впервые за долгое время после своего необъяснимого перемещения в этот мир почувствовал что-то отдалённо похожее на дом.

— Прости меня, — тихо произнёс он по-русски, ощущая, что должен, что-то сказать на прощание этой хрупкой и храброй девушке спасшей ему жизнь.— Ты умерла, спасая меня, а я даже толком не успел сказать тебе спасибо за всё, что ты для меня делала…

Подошедший следом Феррейра остановился поодаль, не решаясь нарушить это трогательное прощание, и лишь когда Дмитрий наконец поднялся с колен, тихо произнёс:

— Сигэнори-сама распорядился, чтобы её похоронили с подобающими почестями — как человека, отдавшего жизнь за защиту его строительства. Буддийский монах из ближайшего храма уже послан за необходимым для обряда.

Дмитрий молча кивнул, всё ещё глядя на неподвижное, укрытое тканью лицо.

Ближе к полудню, когда солнце поднялось уже высоко и первый шок от пережитого начал понемногу уступать место деятельной, необходимой суете, Сигэнори собрал у центрального костра всех, кто отвечал за строительство и оборону лагеря, — Хаттори Кадзуо, старших плотников, десятников из числа крестьян и самого Дмитрия, которому Феррейра переводил слова даймё, стараясь не упустить ни одной важной детали.

— Сегодняшнее нападение, — начал Сигэнори, обводя собравшихся тяжёлым, пристальным взглядом, — показало нам две вещи. Первая — что укрепления, которые мы здесь строим, действительно внушают соседям такой страх, что они готовы пойти на прямое, пусть и тайное, преступление, лишь бы остановить их возведение. Это, как ни странно это прозвучит после сегодняшней ночи, добрый знак: значит, мы на верном пути, значит, Дзимитори-сан действительно создаёт нечто такое, чего наши соседи справедливо опасаются. — Он выдержал паузу, давая словам осесть, прежде чем продолжить куда более суровым тоном: — Вторая же вещь, которую показало нам это нападение, — это то, что мы были беспечны. Часовые стояли слишком редко и не были готовы к тому, что враг придёт не открытым строем под знамёнами, а безмолвными тенями в самый глухой час ночи. Этого больше не повторится.—Он повернулся к Хаттори Кадзуо и отдал ряд коротких, точных распоряжений: удвоить число часовых на ночных сменах, расставить их не по прямой линии, а перекрывающими друг друга секторами, чтобы ни одна точка периметра не оставалась без присмотра дольше нескольких мгновений; завести собак — несколько выученных охотничьих псов из личной своры даймё должны были прибыть в лагерь уже к вечеру, поскольку чуткий собачий нюх, как известно, куда надёжнее человеческого уха улавливает присутствие крадущегося в темноте чужака; наконец, выставить дополнительный пост непосредственно у шатра Дмитрия — отныне его должны были охранять не один, а как минимум три воина посменно, и покидать этот пост без прямого распоряжения запрещалось под страхом самого сурового наказания. Самураям какие выжили в этой стычке и проявили высокую степень храбрости в защите вверенного им объекта, даймё распорядился об увеличение рисового оклада в коку. Приказал также оказать почести погибшим: семьям убитых часовых, выделил пособие и сохранил за ними их земельные наделы и статус, так как воины пали при исполнении долга.

Дмитрий, выслушав перевод, невольно поморщился — мысль о том, что отныне за ним будут ходить неотступной тенью вооружённые стражи, показалась ему тягостной, — но он слишком хорошо понимал, что спорить с этим распоряжением было бы верхом неблагодарности после того, что случилось этой ночью.

— Что до самого строительства, — продолжал Сигэнори, — оно не остановится ни на день. Более того — я распоряжусь, чтобы к вечеру сюда прибыло ещё сорок человек из числа плотников. Пусть Такаги Ёсинага, если он и вправду стоит за этим нападением, узнает, что его удар не только не остановил нас, но и заставил удвоить усилия.

Разговор о дальнейшей судьбе строительства прервал прибежавший от костра, где содержался пленный синоби, молодой самурай — тот доложил, что раненый, невзирая на перевязку, только что скончался, так и не проронив ни единого слова. Сигэнори выслушал эту новость с плохо скрытым раздражением, но, впрочем, без особого удивления: люди школы Кога издревле славились не только мастерством убийства, но и умением умирать без единого признания, — многие из них, как было известно, носили при себе спрятанные в одежде крупицы яда именно на случай пленения, чтобы унести тайну своего нанимателя вместе с собой в могилу.

— Что ж, — произнёс даймё после недолгого молчания, — прямых доказательств у нас по-прежнему нет, и, боюсь, уже не будет. Но у меня есть достаточно косвенных свидетельств, чтобы отправить в столицу провинции подробный доклад, а также направить письмо через доверенных лиц ко двору сёгуната, в котором изложить обстоятельства нападения и высказать свои подозрения относительно клана Такаги, не называя, впрочем, прямых обвинений, которые я не в силах подтвердить. Пусть об этом знают. Пусть Ёсинага почувствует, что за ним наблюдают, — даже если формального повода для открытой войны у меня пока нет.

Ближе к вечеру того же дня, когда тела погибших были уже преданы земле на небольшом, наспех освящённом монахом клочке земли неподалёку от лагеря — крестьян и самураев похоронили порознь, как того требовал обычай, а для Юки, по личному распоряжению Сигэнори, вырыли отдельную, окружив невысокой деревянной оградкой могилу на пологом склоне холма, откуда открывался вид на строящиеся укрепления и на далёкие горы, — Дмитрий, долго стоял у свежей насыпи, пока Феррейра не подошёл к нему и мягко не тронул за плечо, напоминая, что пора возвращаться в лагерь.

— Я поставлю здесь что-нибудь, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Не знаю ещё что. Но что-то, что останется, когда все забудут это утро.

— Поставишь, Дзимитори, — согласился священник. — У тебя ещё будет для этого время. А сейчас тебе нужно поесть и отдохнуть — ты бледен, как полотно, и я не удивлюсь, если к вечеру у тебя начнётся жар от одних только пережитых потрясений.

Дмитрий не ответил, лишь коротко кивнул и, бросив последний взгляд на свежую земляную насыпь, побрёл вслед за священником обратно в лагерь, где уже разгорались костры, где плотники, невзирая на пережитый ужас, вновь принимались за прерванную работу — заменяя обгоревшие брёвна, латая повреждённый настил. Вечером, когда лагерь понемногу погружался в тревожную, настороженную темноту — усиленные караулы, о которых распорядился Сигэнори, уже заступили на свои посты, а привезённые из его поместья собаки, ещё не привыкшие к новому месту, время от времени принимались лаять на шорохи в темноте, заставляя всех вздрагивать, — Дмитрий сидел у костра рядом с наспех восстановленным шатром вместе с Хаттори Кадзуо и несколькими старшими плотниками, обсуждая через Феррейру, что именно предстоит сделать в первую очередь. Разговор шёл тяжело, урывками — усталость и пережитое потрясение то и дело сбивали с мысли даже самых деятельных из собравшихся, — но само обсуждение работы, самой прозаичной и необходимой, помогало людям постепенно возвращаться из того оцепенения, в которое их поверг кровавый рассвет.

— Дзимитори-сан, — обратился к нему в какой-то момент Хаттори Кадзуо, и Феррейра, вслушиваясь в его размеренную, тяжёлую речь, старательно переводил каждое слово, — мне рассказал один из выживших самураев по имени Омадзуко-сан, что сегодня ты спас ему жизнь убив одного из нападавших на него их мечом. Среди моих людей уже говорят об этом с уважением. Некоторые самураи всю жизнь ждут случая доказать свою храбрость и не получают его — а ты получил его в первую же свою ночь настоящей опасности и не дрогнул.