Он замер тогда посреди ущелья, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, — не от утреннего ветра, а от того особого, узнаваемого всяким мастеровым чувства, когда понимаешь, что просчитался с самого начала, упустил нечто важное, что теперь придётся навёрстывать бегом, потому что времени, возможно, оставалось куда меньше, чем хотелось бы думать. В тот же день, дождавшись очередного визита отца Феррейры, приехавшего проведать раненых и справиться о ходе работ, Дмитрий отвёл его в сторону, к своему шатру, и, усадив на низкий чурбак, принялся, помогая себе руками и обломком угля на дощечке, растолковывать то, что не давало ему покоя со вчерашнего утра.
— Отец Феррейра, — начал он, — мы отбились от пятнадцати человек чудом, с помощью богов и собственным упрямством. Но что будет, когда на на нас нападёт уже целое войско? Что, если эти соседствующие с нами даймё решатся на на открытый штурм и противостояние с нами, и просто забросают нас огнём со всех сторон разом? Всё, что мы строим, сгорит быстрее, чем мы успеем потушить хотя бы половину. Нужно думать, как защитить дерево от огня, а не только от меча, стрелы и мушкетной пули.
Феррейра, выслушав, помрачнел — видно было, что мысль эта не приходила прежде в голову и ему самому, привыкшему судить об осаде по книгам европейских инженеров, где крепости строились из камня и кирпича, а не из горной сосны.
— Ты прав, — признал он не сразу, — и в этом смысле здешние укрепления, при всей их хитрости, уязвимее любого европейского замка. Но что ты предлагаешь? Ты же не каменщик, Дзимитори, ты столяр — ты понимаешь дерево, а не камень.
— Именно потому, что я понимаю дерево, — ответил Дмитрий, — я знаю, чего оно боится больше всего. Сухая доска горит, как порох. А вот сырая, покрытая толстым слоем глины — совсем другое дело. Я не инженер и не строитель крепостей, отец Феррейра, но я знаю одно: если дерево нельзя убрать совсем, его нужно спрятать. Спрятать под то, что не горит.
И он принялся, загибая пальцы, перечислять то, что успел за эту бессонную ночь придумать сам, вспоминая при этом не военные трактаты, каких отродясь не читал, а простую, въевшуюся в руки за годы работы с материалом мастеровую сметку. Первое — обмазать глиной, причём не тонким слоем побелки для виду, а толстой, в две-три ладони, коркой из глины, замешанной с рубленой соломой и, как он слышал ещё дома от стариков-печников, с добавлением навоза для вязкости, — такая обмазка, высыхая, превращается в подобие обожжённого кирпича, растрескивается неохотно и от огня почти не страдает. Обмазывать не все сооружения целиком — на это ни глины, ни рук не хватит, — а самые уязвимые места: стыки брёвен, где щели особенно охотно тянут в себя огонь, решётчатые основания сторожевых вышек, площадки для лучников и стрелков из мушкетовщ, ведь именно их потеря стоила бы дороже всего. Второе — устроить вдоль всей линии укреплений, через равные промежутки, врытые в землю чаны с водой и рядом с ними — короба с влажным песком и охапки мокрого камыша или соломенных матов, чтобы при первых же признаках пожара дежурные могли, не тратя времени на беготню за водой, тут же сбить пламя, пока оно не разгорелось. Третье — разбить сплошную линию частокола на отдельные, не связанные напрямую участки, разделённые невысокими земляными перемычками или промежутками голой, утрамбованной земли, — так, чтобы огонь, охвативший один отрезок ограды, не мог беспрепятственно перекинуться на соседний, а защитникам оставалось бы жертвовать лишь частью укреплений, а не всеми разом. Четвёртое — для крыш сторожевых башен и навесов, крытых обычно сухой соломой или тростником, придумать замену: либо намочить кровельный материал заранее и держать наготове чаны для постоянного смачивания в жаркую, сухую погоду, либо, там, где было время и возможность, покрыть крыши слоем той же глины или дёрна — дёрн, кстати, Дмитрий видел на некоторых старых деревенских амбарах и знал, что трава на нём хоть и сухая бывает по осени, но горит куда неохотнее соломенной кровли. Феррейра слушал, время от времени останавливая его, чтобы уточнить то или иное слово, а когда Дмитрий закончил, покачал головой с тем же выражением, какое Дмитрий уже видел на его и какое означало одобрение.
— Знаешь, — сказал священник задумчиво, — я слышал в Макао от одного инженера-иезуита, что в некоторых японских городах богатые купцы строят особые амбары — толстостенные, обмазанные глиной чуть ли не в локоть толщиной, — специально для того, чтобы товар не сгорел при пожаре, а такие пожары в тесных деревянных городах здесь не редкость. Ты, сам того не зная, придумал ту же хитрость, только на свой лад и для укреплений, а не для купеческого шёлка.
— Значит, придумка неплохая, раз до неё уже кто-то додумался, — усмехнулся Дмитрий устало. — Помогите мне только всё это передать Сигэнори-сама так, чтобы он понял — не блажь это, не каприз уставшего от страха человека, а военная необходимость.
Даймё, выслушав через Феррейру всё, что Дмитрий успел обдумать, отнёсся к предложению серьёзнее, чем тот смел ожидать: не было в его лице ни тени сомнения или снисходительной усмешки, с какой иной вельможа мог бы выслушать советы простого плотника, — лишь то же цепкое, деятельное внимание, с каким он прежде рассматривал чертёж трёх линий обороны.
— Дерево не может спорить с огнём на равных, — произнёс Сигэнори, — это знает всякий, кто хоть раз видел, как горит деревня. Но глина, вода и расчётливое разделение укреплений — это то, что в наших силах устроить уже сейчас, не дожидаясь новой беды. Передай Дзимитори-сан, — обратился он к Феррейре, хотя обращался, по сути, уже к самому Дмитрию, — что я велю пригнать сюда гончаров и печников из ближайших деревень, тех, кто умеет работать с глиной, и выделить для этого дела столько землекопов, сколько потребуется, не в ущерб основной стройке. Пусть работа над обмазкой ведётся там, где ты укажешь, начиная с самых уязвимых мест.
Кадзуо, стоявший чуть поодаль, добавил от себя, что среди крестьян окрестных деревень найдётся немало печников — местные жилища, хоть и деревянные, часто имели глинобитные очаги и печи, — и не составит труда собрать их сюда за один-два дня, а глины в достатке имелось в русле пересыхающего к осени ручья неподалёку. Так за считанные дни к прежним заботам стройки прибавилась ещё одна: у подножия частокола появились ямы для замеса глины, куда сгружали рубленую солому и, к немалому удивлению Дмитрия, действительно подмешивали навоз — местные мастера, как оказалось, знали этот секрет ничуть не хуже стариков из его родной деревни, — а чаны с водой и короба с влажным песком, расставленные через равные промежутки вдоль всей линии обороны, стали для караульных таким же привычным атрибутом ночного дозора.
Вместе с этим Дмитрий, посовещавшись с Феррейрой ещё раз, попросил передать даймё и другую свою тревогу, не менее насущную, чем страх перед огнём. Он давно уже замечал, обходя стройку, что к ущелью, при всём усилении охраны в первую же ночь после нападения, всё ещё довольно свободно приходили и уходили разные люди — то торговец, привёзший рис и соль для рабочих, то любопытный крестьянин из соседней деревни, прослышавший о невиданной стройке и решивший поглядеть на неё хоть одним глазком, то случайный путник, срезающий путь через отроги гор, то странствующий монах… Каждый из них, будь у него дурной умысел, мог бы разглядеть слабое место в обороне, сосчитать число защитников, а потом эта информация с успехом будет передана враждебным даймё и эффект от нашей защиты снизится в разы.
— Скажите ему, отец Феррейра, — попросил Дмитрий, — что мало одних усиленных караулов вокруг самой стройки. Нужно оцепить не только само ущелье, но и подступы к нему — тропы, ведущие сюда с равнины и из окрестных деревень, — выставить там дозорных пораньше, за час-два пути от лагеря, чтобы всякий чужак, всякий незнакомый человек был замечен и опрошен задолго до того, как приблизится к укреплениям. А тех, кто занят непосредственно на стройке, стоило бы как-то отличать от посторонних — знаком ли, деревянной биркой ли на поясе, — чтобы часовые с одного взгляда понимали, кто здесь свой, а кто чужой.
