— Мне говорили, что это моя проблема.

— Так и есть. — Она провела оселком по лезвию издав тонкий и чистый металлический звук. — Твоя голова работает быстрее твоего тела. Это хорошо для стратегии. Плохо для драки. Когда ты думаешь — ты медленный. Когда ты не думаешь — ты быстрый. Я видела это сегодня: первые десять атак ты анализировал каждую. А на одиннадцатой — устал думать и просто ударил. И знаешь что? Одиннадцатый удар был лучшим.

— Я даже не заметил разницы.

— Потому что не думал. — Она убрала оселок в поясную сумку. — Завтра — вторая ночь. Я хочу, чтобы ты не думал с первого удара. Понял?

— Понял.

— Не «понял». Почувствовал. — Она поднялась. — Твой Малкавиан — твой Зверь, твой безумный внутренний голос — он быстрее твоего разума. Не глуши его. Используй. Он — твой союзник в ближнем бою.

Я вспомнил тренировку с Dementation. Как Силас говорил: «Прими безумие. Не борись с ним — оседлай его.» Ингрид говорила о том же — другими словами, из другой традиции, но суть была идентична. Может быть, боевое искусство и безумие — это просто два аспекта одного и того же: способности действовать, не думая.

Вторая ночь началась иначе.

Я пришёл на поляну за час до назначенного времени и встал в стойку. Один. Без противника. Просто повторял движения, которые Ингрид показала вчера: блок левой, контратака правой. Блок правой, шаг вперёд, апперкот. Уход с линии, боковой в колено, прямой в голову. Медленно — раз в десять медленнее боевого темпа. Моё тело запоминало. Не мозг — мышцы. Сухожилия. Кости.

Ингрид появилась из темноты бесшумно — вампирская привычка, общая для всех кланов.

— Тренируешься один? Хорошо, — сказала она одобрительно. — Значит, вчерашний урок не прошёл даром. Боец тренируется не тогда, когда его бьют. Боец тренируется, когда никто не видит. Тысяча ударов в пустоту — и один удар в бою попадёт в цель.

— Сколько тысяч ты сделала?

— За восемьдесят лет? — Она встала напротив. — Я перестала считать после первой сотни тысяч. Теперь просто делаю.

Мы начали. И с первых же секунд я почувствовал разницу. Не в её стиле — в своём.

Мое тело начало двигаться быстрее моих мыслей. Кулак летел вперёд, и только потом я осознавал: «Я ударил.» Блок поднимался, и только потом приходило понимание: «Она била слева.» Мышцы работали автономно — как отдельный процессор, которому не нужен был главный CPU. Auspex всё ещё снабжал информацией: её аура вспыхивала перед атакой, мышцы её плеча напрягались за долю секунды до удара. Но теперь эта информация шла напрямую в тело, минуя сознание.

Современник замолчал. Метагеймер отступил на задний план — его аналитические выкладки стали фоновым шумом, как радио в соседней комнате. Малкавиан вышел вперёд — чистый инстинкт, чистая реакция. Тот самый Зверь, которого я учился контролировать в подвале Силаса, теперь вёл бой. Но не как враг — как партнёр. Он распознавал угрозы быстрее разума. Он бил в ответ без моего сознательного приказа. Он танцевал бой.

И мне это нравилось.

Нравилось чувствовать, как мой кулак врезается в её блок. Нравилось уходить от её прямого в последний момент — не потому что я подумал «уклонись», а потому что тело само сместилось. Нравилось видеть, как её красная аура пульсирует ритмом боя — удар, вспышка, удар, вспышка, — и отвечать на этот ритм своим, встречным. Это было… почти музыка. Грубая, жестокая, кровавая музыка. Но музыка.

Когда через час она остановилась, я чувствовал себя живым как никогда.

— Достаточно, — сказала она. Её дыхание было ровным — вампиры не устают от физических нагрузок, если не тратят витэ на Дисциплины. Но в её ауре я заметил что-то новое: светло-голубую полосу удовлетворения. Она была… довольна? Да. Довольна. — Ты быстр. Слишком быстр для Малкавиан. Твой Auspex даёт тебе преимущество — ты видишь удары до того, как они нанесены. Но видеть и реагировать — разное. Вчера ты видел. Сегодня — реагировал.

— Я перестал думать.

— Именно. И стал драться. — Она убрала выбившуюся прядь светлых волос за ухо — простой, человеческий жест, странно смотревшийся на этой женщине-воине. — Твой Auspex — зрение. Мой бой — это мышечная память. Сочетание того и другого — смертельно. Если ты продолжишь тренироваться, через десять лет станешь проблемой для любого вампира в этом регионе. Через пятьдесят — для любого вампира в Скандинавии. Через сто — может, даже для старейшины или воеводы Цимисхов. — Она помолчала. — Я видела странный взгляд вчера. Когда ты остановился на секунду. Что ты видел?

— Ничего конкретного. — Я не хотел говорить ей о темпоральной аномалии. Во-первых, сам не был уверен. Во-вторых, Бруха не любят, когда кто-то копается в их секретах. — Просто сбой восприятия. Новый стиль — новая информация для Auspex. Перегрузка.

— Возможно. — Она смотрела на меня дольше, чем требовалось для простого подтверждения. Её глаза — серые, холодные, — казалось, читали что-то в моей ауре. — А возможно — нет. Ты Малкавиан. Ты видишь странные вещи. Иногда — то, чего не видят другие. Если ты увидел что-то во мне — что-то, что тебя смутило, — возможно, ты увидел правду, которую я сама о себе не знаю. Я Бруха. Но я прошла Становление в Бруха — моим сиром был Бруха. Однако мой сир был странным. Он не любил говорить о своей родословной. Может, ты увидел отголосок его странности. А может — просто ошибку восприятия. В любом случае — это неважно. Важно то, что ты стал лучше драться.

Она протянула руку. Я пожал. Её ладонь снова была твёрдой и тёплой.

— Прощай, Аномалия. Выживи.

— Спасибо, Ингрид. За всё.

— Не за что. — Она усмехнулась — та же скупая, воинская усмешка, которую я видел в первую встречу. — Я никогда не учила Малкавиан. Думала — вы все безумные теоретики, которые падают от первого же удара. Ты доказал обратное. Это был… интересный опыт. — Она развернулась и зашагала к границе поляны, где ждали Гуннар и Сигни. — Если встретимся через сто лет — покажешь, чему научился.

— Договорились.

Она и её отряд ушли на север в ту же ночь. Двенадцать Бруха — колонна, построенная как маленькая армия: точный шаг, ровный строй, боевое охранение по флангам. Даже отступление они проводили как марш. Я смотрел им вслед, пока последняя фигура не растворилась в темноте северного леса. Сеть пела прощальную ноту — что-то среднее между боевым горном и дорожной песней.

Каэль проявился из теней. Он был здесь обе ночи — невидимый, слушающий, страхующий.

— Ты заметил, — сказал я, не оборачиваясь. — Только не говори, что не заметил — я знаю, что заметил. Ты видишь всё.

— Тот странный удар? — Каэль задумчиво покачал головой. — Да. Я видел. И не понял. Это не Celerity. Это что-то… другое. Как будто её нить в Полотне на мгновение перескочила через несколько узлов.

— Temporis, — прошептал Метагеймер. — Дисциплина Истинных Бруха. Манипуляция временем. Абсолютно точно не стандартный Бруха. Если Ингрид — прямое дитя Истинных Бруха через своего сира, это объясняет и темпоральную аномалию, и странную родословную, о которой она обмолвилась.

— Но это безумная редкость, — возразил я сам себе. — Истинные Бруха почти не дают Становления чужакам, а те единицы, что есть, заперлись в тайных библиотеках или песках Африки, а не рубят головы в баварских лесах. И есть ещё одна проблема: клановый изъян Истинных Бруха — абсолютная бесстрастность. А аура Ингрид горит боевой страстью, как у обычных потомков Троила.

— «Редкость» — не невозможность, а изъяны крови порой мутируют, — парировал Метагеймер. — Ты сам — аномалия в Полотне. Почему другие кланы не могут нести в себе скрытые искажения? Либо она унаследовала Дисциплину без изъяна, либо этот сбой вызван чем-то совершенно иным. Следует записать в журнал.

Я так и сделал. И — спойлер из ближайшего будущего — когда уже через считанные недели, на перепаханном пепелище у северных скал, мне придётся собирать следы первородного клана и запускать отсчёт тикающего метронома в собственной голове, я не раз вспомню ту ночь на поляне, странный «выпавший кадр» и слова Ингрид о её сире. Но это — уже завязка следующей книги.