— И что он должен Алессандро?

— Не знаю. — Силас покачал головой. — Но это что-то серьёзное. Достаточно серьёзное, чтобы оборотень — существо, ненавидящее вампиров на биологическом уровне, — служил одному из них. Алессандро не дурак. Он не тратит такие активы на мелочи. Если Гарм здесь — значит, ты важен.

— Он просто смотрит. Ночи напролёт. Не нападает, не угрожает — просто присутствует. Как… как волк, который ходит кругами вокруг овцы.

— Это тактика. — Силас поднялся и подошёл к окну. — Алессандро хочет понять, что ты такое, прежде чем принимать решение. Гарм — его глаза. И его зубы, когда придёт время. Но пока — он просто собирает информацию. Как ты охотишься. Как двигаешься. Как реагируешь на стресс. Твои сильные стороны. Твои слабости.

— Тактика «непреднамеренной агрессии», — пробормотал я. — Он не делает ничего угрожающего, но само его присутствие — угроза. Постоянное давление. Оно выматывает, заставляет нервничать, ошибаться. Рано или поздно я сорвусь — либо нападу, либо побегу. И то, и другое — провал.

— Именно. — Силас чуть улыбнулся. — Ты быстро учишься. Теперь вопрос: что ты будешь с этим делать?

— Ничего, — сказал я. — Ждать. Тренироваться. Продолжать жить так, будто его нет. Это игра нервов, и я должен её выиграть.

— Хороший ответ. — Силас кивнул. — Но помни: Гарм — не просто наблюдатель. Он — хищник. И если ты дашь ему повод — он перестанет смотреть и начнёт действовать. Не провоцируй его. Не показывай страх. Но и не показывай агрессию. Будь… никаким. Скучным. Не заслуживающим внимания.

— Притвориться мёртвым.

— Притвориться не стоящим усилий. Это сложнее, чем кажется.

Я пытался. Но это было трудно.

Днём — точнее, в дневном сне — я был в безопасности. Солнце запирало нас обоих в наших укрытиях: меня — в Скриптории, его — где-то в логове, которого я не знал. Но каждую ночь, едва солнце садилось за горизонт и я открывал глаза, — первое, что я чувствовал, был запах. Он стал частью моего мира — такой же константой, как шёпот Сети или холод камня под босыми ногами.

К концу первой недели я заметил странность.

Не присутствие Гарма — к нему я уже начал привыкать. А свою реакцию на него. Вернее — её отсутствие.

Моя Диаблери-паранойя — та самая, что включалась при виде любого вампира, что кричала «Опасность!» при встрече с Морбид, что зудела на каждом собрании Сплетения, стоило незнакомому Малкавиану подойти слишком близко, — молчала. Напрочь. Как будто Гарма не существовало. Как будто мой внутренний радар, настроенный на вампирскую угрозу, не регистрировал оборотня вообще.

Я проанализировал этот феномен с клинической холодностью — Метагеймеру нужны были данные, а не эмоции. Первое Видение показало мне пять смертей — и одну из них, самую яркую, ту, что оборвала Видение, — смерть от клыков. Диаблери. Амарант. Когда чужой вампир выпивает не только кровь, но и душу. Именно этот образ — два лица, две пары клыков, кровь на двух подбородках — настроил мою паранойю на вампиров. Не на всех хищников. Не на любую угрозу. Только на тех, кто мог выпить меня досуха — до последней капли не только витэ, но и личности.

Оборотень — живое существо, не нежить — не мог совершить Амарант. Да, он появлялся в Видении — «волк, стоящий на задних лапах в лунном свете», — но как другая смерть. Не та. Паранойя, настроенная на частоту «Диаблери», не регистрировала сигнал «Гаруу». Разные каналы. Разные угрозы.

И это было ужасающе.

Потому что если вампир — любой вампир — мог подойти ко мне вплотную, а я бы не почувствовал тревоги, я был бы беззащитен. Но с Гармом было иначе — сложнее. Оборотень не был вампиром, и паранойя его игнорировала. Но Зверь — мой внутренний хищник, древний и примитивный — узнавал его. Не как врага. Как… нечто иное.

Почему — я понял не сразу. Зверь не мыслит словами. Он древнее Каина, древнее человеческой морали, древнее самого деления на вампиров и оборотней. Он помнит время, когда хищники не делились на виды — было просто «мы» и «добыча». И Гарм — по запаху? по ауре? по тому, как двигался в темноте? — попадал в категорию «мы». Не конкурент за кровь: у Гаруу другая пища, другой голод. Не добыча: слишком силён. Просто… другой хищник на соседней территории. Сосед по охотничьим угодьям. С ним можно было делить ночь — не как с другом, а как с равным.

Это было иррационально. Это было глупо. Это было — Малкавиански. Но факт оставался фактом: оборотень вызывал у меня меньше страха, чем улыбка Матери Морбид. Потому что Гарм не носил масок. Вампиры улыбались, планируя твою смерть. Гарм — нет. Если он захочет убить — он убьёт. Без предупреждения, без интриги, без улыбки. И эта прямота — звериная, древняя, до-человеческая — была понятна Зверю на уровне инстинкта, который старше слов.

Гарм не улыбался. Гарм просто смотрел.

И в этом взгляде — золотом, немигающем, древнем — было что-то, чего я не встречал ни у одного вампира. Что-то похожее на… признание? Два хищника. Одна ночь. Разная кровь. Но — возможно — одно будущее.

На восьмую ночь я решился.

Я не могу объяснить, что именно изменилось. Может быть, я устал от пассивного ожидания. Может быть, Зверь внутри меня — тот самый, что узнавал Гарма как собрата-хищника, — толкнул меня вперёд. А может быть, мне просто надоело бояться.

Я вышел из Скриптория без оружия. Без Obfuscate. Без плана. Просто человек (бывший) в сером плаще, идущий через ночной лес на запах мускуса и мокрой шерсти.

Он был там — за старым дубом, тем самым, что рос на краю поляны. Я чувствовал его за пятьдесят метров. За тридцать я уже видел его тень — огромную, чёрную, неподвижную. За десять — остановился.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал я. Голос прозвучал ровно — спасибо Современнику, который в кризисных ситуациях брал управление телом на себя. — Ты следишь за мной восемь ночей. Я устал ждать. Если хочешь напасть — нападай. Если нет — поговорим.

Тишина. Ветер шевелил листву. Где-то далеко — или близко, непонятно — ухала сова.

А потом — движение.

Огромная фигура вышла из теней. Чёрная шерсть, блестящая в лунном свете. Золотые глаза, горящие собственным, внутренним огнём. Клыки — каждый длиной с мой палец, — обнажённые в не то оскале, не то ухмылке. Он двигался на четырёх лапах, но его поза не была угрожающей. Выжидающей — да. Но не агрессивной.

От него исходил жар — как от печи. Запах стал почти невыносимым: мускус, кровь, дикая магия, древняя, как сам мир. Мой нос — вампирский, обострённый Auspex — захлебнулся от плотности этого запаха, и на секунду я почувствовал головокружение. Не страх — сенсорная перегрузка.

— Ты — Гарм, — сказал я, выдерживая его взгляд. — Кровавый Коготь. Ронин. Ты служишь Алессандро дель Торче по долгу крови.

Он молчал. Его золотые глаза изучали меня — и в них читалось что-то похожее на… интерес. Не вампирский, холодный, расчётливый. Живой. Настоящий. Хищник смотрел на другого хищника и пытался понять: соперник? Добыча? Или — нечто третье?

— Алессандро послал тебя следить за мной, — продолжал я. — Я знаю. Ты собираешь информацию. Мои привычки. Мои слабости. Мои маршруты. Восемь ночей — достаточно, чтобы составить полный профиль. — Я выдержал его взгляд. — Но ты не нападаешь. Почему?

Долгая пауза. Ветер стих. Даже сова замолчала. А потом — я услышал его голос. Не слова — мысль. Образ. Ощущение. Переданное через то ли Сеть, то ли что-то более древнее — канал, который существовал между всеми хищниками этого мира, от волка до вампира, от оборотня до человека:

«Ты пахнешь иначе. Не как остальные пиявки. Как… возможность.»

Я замер. Это было неожиданно.

— Возможность чего?

«Перемен. Крови. Конца.» — Его золотые глаза сузились. — «Я не знаю, кто ты. Ты — аномалия. Ты пахнешь как человек, который стал вампиром вчера, но в твоей крови есть знание, которому тысячи лет. Ты не вписываешься в узор Ткачихи. Это… интересно.»