— Я не врач, — осторожно сказал я. — Просто… кое-что знаю.

— Достаточно, — он пропустил мою оговорку мимо ушей. — Я хочу, чтобы ты осмотрел тело. Братья напуганы. Одни говорят о дьяволе, другие — о чуме. Если это чума — мы должны знать. Если нет — я должен сказать им что-то определённое.

— Тело уже похоронено.

— Нет. — Настоятель покачал головой. — Я велел оставить его в подвале. До выяснения.

Меня передёрнуло. Средневековая предусмотрительность: не хоронить, пока не убедишься, что человек действительно мёртв. Или — пока не выяснишь, от чего он умер.

— Хорошо, — сказал я. — Дайте мне час.

Подвал под церковью был холодным, как склеп. Потому что он и был склепом — здесь хоронили настоятелей прошлых лет, и их надгробные плиты уходили вдоль стен в темноту. Единственная свеча бросала дрожащий свет на каменный пол и на деревянный стол, где лежал Августин.

Я остался один. Настоятель предлагал прислать брата Кадмона в помощь, но я отказался — мне не нужны были свидетели моего метода. Не потому что метод был магическим — он был просто странным для X века.

«Осмотр тела, — думал я. — Как в учебнике по криминалистике. Ну, почти. Осмотри кожу. Слизистые. Ногтевые ложа. Лимфоузлы. Ищи признаки. Что-то же должно быть.»

Кожа Августина была серой — обычное трупное изменение. Никакой сыпи. Никаких язв. Губы синеватые — гипоксия, остановка дыхания. Зрачки расширены, но это тоже норма.

Я осмотрел руки. Пальцы писца — с мозолью от пера на среднем, чуть искривлённые от многолетней работы. Ногти чистые, без признаков кровоизлияний. Никаких следов борьбы.

Шея. Я повернул голову Августина — осторожно, потому что трупное окоченение уже наступило, и мышцы сопротивлялись. Осмотрел переднюю поверхность. Никаких странгуляционных борозд. Никаких синяков. Пульсовые точки — без повреждений.

Лёгкие. Я прослушал грудную клетку — точнее, попытался. Без стетоскопа, без рентгена, без всего, что делало медицину медициной, я просто прижимал ухо к холодной коже и слушал тишину внутри.

Сердце. Здоровое. По крайней мере, без шумов — насколько я мог судить, прижимая ухо к груди мертвеца в подвале X века.

«Если бы у меня был анализ крови, — подумал я. — Если бы у меня был микроскоп. Если бы у меня был хоть один инструмент из моего времени. Я бы нашёл. А так — я слепой, ищущий чёрную кошку в тёмной комнате. Которая, возможно, существует только в моём воображении.»

Я выпрямился. Размял затёкшую спину. Ничего. Августин был здоровым человеком, который внезапно умер с улыбкой.

Здоровая внезапная смерть с улыбкой.

Так не бывает.

Современник во мне пробормотал что-то про эмболию, про аритмию, про редкие патологии, которые убивают без внешних признаков. Метагеймер — молчал. Но где-то глубоко, на том уровне, куда ещё не дотягивалась логика, начало формироваться сомнение.

Я накрыл тело простынёй и вышел из подвала.

Настоятель выслушал мой отчёт с каменным лицом.

— Значит, не чума.

— Нет. По крайней мере, не известная мне.

— И не яд.

— Если и яд — то такой, которого я не знаю. — Я помедлил. — Это… необычная смерть. У него не было причин умирать.

— Кроме воли Божьей.

— Кроме неё.

Настоятель долго смотрел на меня. Потом кивнул — скорее себе, чем мне.

— Брат Павел говорит, что это ты принёс беду, — сказал он, и я внутренне напрягся. — Но я не дурак. Ты — странный, да. Но от странности не умирают.

— Спасибо, — сказал я сухо.

— Это не комплимент. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Просто наблюдение.

Я вышел. На душе было муторно.

Вторая смерть наступила через две недели.

Брат Павел — тот самый, который обвинял меня, — был найден в своей келье. Он сидел за столом, перед раскрытой Библией, и на его лице застыла та же улыбка. Та самая. Словно срисованная с Августина.

Я увидел его, когда зашёл в келью по просьбе настоятеля. На этот раз меня позвали сразу — моя репутация «знахаря» окончательно закрепилась.

Павел сидел, откинувшись на спинку стула. Голова чуть склонена набок. Глаза открыты, но уже остекленели. А губы — растянуты в той странной, блаженной полуулыбке, будто смерть рассказала ему лучшую в мире шутку.

На столе перед ним — Евангелие от Иоанна. «In principio erat Verbum…» В начале было Слово.

Я стоял в дверях и не мог пошевелиться.

Два человека. Одинаковая смерть. Один — мой тайный доброжелатель, второй — открытый враг. Что между ними общего? Кроме места и времени?

Ничего. И всё.

Я подошёл к телу. Осмотрел — быстрее, чем в прошлый раз, потому что уже знал, что искать и чего не найду. Кожа — без повреждений. Руки — без следов борьбы. Лицо — спокойное, даже радостное.

И тогда я увидел их.

За ухом — у самого основания черепа, там, где волосы переходят в шею, — две крошечные ранки. Маленькие, аккуратные, почти незаметные. Как от укуса насекомого. Как от двух маленьких иголок. Как от…

Я замер.

Где-то в глубине памяти всплыла картинка. Игровая. Вампирская. Две ранки на шее.

Нет.

Это неправильно. Это невозможно. Это просто… укус насекомого. В болотах вокруг монастыря полно гнуса. Мошкара, комары, слепни. Летом они заедают скот до смерти — что им стоит укусить монаха?

Я отвёл взгляд от ранок. Заставил себя думать о чём-то другом.

«Насекомые. Обычные насекомые. Ты в X веке, а не в World of Darkness. Вампиров не существует. Ты проверял — восемнадцать лет проверял. Их нет.»

Метагеймер внутри меня — тот, который всегда молчал, когда не было игровой механики, — тихо произнёс:

«Если бы это была игра, такие ранки назывались бы "следы кормления". Две точки. Яремная вена. Безболезненный укус благодаря анестетику в слюне вампира. Жертва впадает в эйфорию — отсюда улыбка. Смерть от обескровливания выглядит как сердечная недостаточность.»

Я тряхнул головой. Хватит.

«Ты не в игре. Вампиров нет. Это просто укус насекомого. Точка.»

Я накрыл тело Павла простынёй и вышел из кельи.

Но в тот вечер я впервые за долгое время не мог есть. Хлеб казался пресным. Похлёбка — безвкусной.

Монахи были в панике.

Две смерти за три недели. Один и тот же почерк. Улыбка на лицах. Настоятель принял решение: вызвать священника из города для освящения монастыря. Полный обряд, святая вода, каждое помещение — от церкви до свинарника.

— Это экзорцизм? — спросил Лука, и в его голосе был страх.

— Это профилактика, — сказал я. — Люди боятся. Ритуалы помогают им успокоиться.

— А тебе?

— Мне помогают факты. — Я помолчал. — Но фактов у меня нет.

Это было правдой. Научный метод дал сбой. Не потому что мир был магическим — а потому что инструментов не хватало. Я ничего не нашёл — не потому что не было улик, а потому что я не умел их прочитать. И это бесило сильнее всего.

В прошлой жизни я мог разобрать любой код, декомпилировать любую программу, найти ошибку в миллионах строк. Здесь — два мёртвых тела, и я не могу понять, что их убило.

«Может, дело не в инструментах, — подумал я. — Может, дело в картине мира. Может, я исключил гипотезу до того, как проверил её.»

Вечером я сидел в скриптории. На этот раз не один — Лука был рядом, переписывал какой-то хозяйственный реестр. Он писал медленно, с нажимом, высунув кончик языка — по-детски сосредоточенно.

— Зачем ты здесь? — спросил я вдруг.

Лука поднял голову.

— В смысле?

— В монастыре. Ты — не монах. Не настоящий.

Он улыбнулся — грустно, не так, как обычно.

— У меня ничего не было. Семья умерла. В деревне не осталось родичей. Монастырь взял меня — дал кров и еду. Я не очень набожный, да. Но это мой дом.

— Ты мог бы уйти. Найти другое место.

— Зачем? — Он пожал плечами. — Там — то же самое. Другие стены, другая похлёбка. Люди везде люди. А здесь я знаю, кому можно верить. — Он посмотрел на меня. — Тебе, например.