Он показал голографические модели, на которых реки извивались, как змеи, через континенты, создавая лабиринты каналов и плотин, а на фоне крутились графики "пиковой производительности киловатт-часов в бобровых единицах".

Делегаты-дельфины, плавающие в огромных кристаллических аквариумах, телепатически подключенных к коллективному каналу, синхронно предлагали перенести столицу мира под воду.

—Суша, — транслировали они голографическим переводчиком, — слишком суха для адекватного мышления. Атмосферное давление, гравитация, необходимость дышать воздухом – все это ограничивает когнитивные функции. Морская среда, напротив, способствует коллективному разуму, эмпатии и более эффективному обмену информацией через эхолокацию. Мы предлагаем построить подводный город, где каждый гражданин будет связан с остальными через симбиотическую нейронную сеть. Ваша атмосфера слишком полна ненужного шума!"

Марго, сидящая за столом для консультантов, кивнула. Ну, в конце концов, с гравитацией в своей кухне она уже разобралась. Подводный город? Почему бы и нет. Главное, чтобы не было проблем с давлением.

Затем выступили представители разумных тараканов. Они появились в идеальных, светящихся панцирях из био-люминесцентного хитина (которые они разработали для лучшей защиты от "человеческих инстинктов внезапного тапкометания"). Они требовали квот на жилые площади, аргументируя, что "их вклад в устойчивость экосистемы недооценивается, а вообще, мы были здесь задолго до вас!".

— Мы, — пищал маленький, но чрезвычайно важный таракан-министр по жилищным вопросам, — всегда были фундаментальной частью этой планеты! Мы пережили динозавров, ледниковые периоды и даже ваши неудачные попытки вывести нас! Наш коллективный разум и адаптивность являются ключом к выживанию! И поэтому мы требуем, чтобы в каждом человеческом жилище было выделено не менее 15% площади для наших… нужд. И чтобы вы прекратили называть нас вредителями! Мы — архитекторы устойчивости!

Он продемонстрировал голограмму, на которой тараканы строили микро-города из крошек и пыли, которые были более энергоэффективными, чем человеческие небоскребы.

Человеческие дипломаты, привыкшие к традиционным переговорам, где нужно было лишь притворяться, что слушаешь, а потом говорить заранее заготовленные фразы, оказались совершенно не готовы к такому разнообразию. Их попытки вести диалог на "общем языке" проваливались с треском. Генеральный секретарь ООН, господин Адамас, пытался выступить с примирительной речью, но его постоянно прерывал попугай-политик из делегации свободнолетающих птиц.

— Мы должны найти общий язык, — начал господин Адамас, его голос дрожал. — Общий вектор развития…

— Быть или не быть, вот в чем вопрос! Ах ты, мерзкий глупый человек! Ищи, кому нужна твоя свобода! — пронзительно кричал попугай, сидя на плече своего коллеги-совы и периодически откусывая от печенья. Он был известен тем, что нахватался фраз из всех возможных измерений, включая те, где язык состоял из одних проклятий и оперных арий.

"…Мы должны строить мосты, а не стены, — продолжил Адамас, игнорируя попугая. — Мы должны стремиться к мирному сосуществованию…"

— Полный штиль на душе, ах, не видать! Ку-ка-ре-ку! Вот тебе, на! Ешь свои слова, мерзкий глупый человек! — продолжал попугай, иронично отхаркивая крошки печенья.

Делегаты-бобры деловито записывали фразы попугая, пытаясь понять, как их можно применить к гидродинамике. Делегаты-дельфины посылали ему телепатическое сообщение с просьбой быть вежливее, на что попугай отвечал ментальным изображением неприличного жеста.

Марго пыталась представить свои проекты "мультивидовых зон отдыха", где бобры могли бы строить свои плотины, люди – загорать, а тараканы – наслаждаться микровентиляцией. Она показывала голограммы пляжей, где на одном конце загорали люди, а на другом — бобры деловито строили сложнейшие водоемы для купания, разделенные лишь тонкой "зоной нейтралитета", где мирно паслись разумные олени-экологи.

Но ее идеи казались слишком "хаотичными" для бобров.

— Где здесь оптимальность потока воды, госпожа архитектор? — недоуменно спросил Дам-Бобер-Нано. — Ваши пляжи неэффективны! Из них нельзя извлечь ни киловатт-часа, ни кубометра чистого, фильтрованного воздуха!

Тараканы возмущались, что пляжи не предусматривали достаточно "уютных трещин" для их обитания. Дельфины настаивали, что без подводной части пляж не имеет смысла, а попугай просто кричал:

— Шекспир бы плакал! Вот тебе, на!

Марго чувствовала, что все эти конфликты, по сути, были "конфликтами перспективы". Каждый вид видел мир через призму своих уникальных потребностей и восприятия. Она понимала, что нужна принципиально новая архитектура мышления, способная объединить, а не разделить. Это не просто инженерия, это почти психология мультивселенского масштаба.

Тем временем Мальфас, сидящий рядом со Шрёдингером, мучился от кошачьих почесываний. Шрёдингер, развалившись на стопке дипломатических документов, которую он посчитал самой мягкой "подушкой", лениво помахивал хвостом.

— Мальфас, — прошептал Шрёдингер, слегка поворачивая голову, чтобы его левое ухо было доступнее. — Еще. Немного левее. Да, вот так. И… перестань думать о числах. Твои мысли слишком остры для моей медитации.

Мальфас, который в этот момент пытался вычислить оптимальную траекторию полета для спасательной капсулы на Марс, чтобы сбежать от этой унизительной должности, пробормотал:

—Господин Шрёдингер, сэр, межвидовой этикет строго запрещает спать на дипломатических документах. Это… это нарушение протокола. Это неуважение к процессу!

Шрёдингер приоткрыл один глаз, его взгляд был ленив, но полон скрытой угрозы.

— Документы сами должны быть интереснее, Мальфас, чтобы их не использовали как подстилку. Если они не могут удержать моего внимания, значит, они не важны. И, кстати, я не сплю. Я нахожусь в состоянии квантовой суперпозиции между сном и бодрствованием. Это, по моей книге, высшая форма дипломатии. Ты должен уважать мое стратегическое бездействие. Теперь… еще немного ниже, там, где начинается… ммм… зона квантовых вибраций".

Мальфас лишь тяжело вздохнул, его пальцы, привыкшие к клавиатуре и сложным расчетам, теперь старательно чесали пушистую шерсть кота. Он, главный аудитор асимметрии, был на саммите по коэволюции, и его главная задача заключалась в том, чтобы удовлетворять кошачьи прихоти. Он чувствовал, что его жизнь достигла пика абсурда. И, судя по тому, как разворачивался саммит, это было только начало.

Женева, возможно, и была городом мира, но сейчас она была ареной для самого зрелищного идиотизма во всей мультивселенной.

Пока в Женеве Профессор Хвостовский читал лекцию о праве крыс на высокоскоростные канализационные магистрали, а попугай-политик требовал, чтобы всем выдали перья для письма, за стенами конференц-центра назревал новый вид хаоса. Этот хаос был уже не милым и забавным, а скорее похожим на "когда бабушка случайно устанавливает все тулбары мира в свой браузер".

На фоне нарастающих межвидовых разногласий, когда каждый вид, от инфузории-туфельки с коллективным разумом до разумной гориллы-математика, боролся за свое место под межпространственным солнцем, появились человеческие радикальные движения. Главное из них – "Homo Superior", эдакий кружок по интересам для тех, кто считал, что люди — это "единственные адекватные ребята во всём этом зоопарке".