Внезапно в центре кабинета, с характерным звуком «чпок», материализовался Шрёдингер. Он был не просто встревожен – он был возмущен. Его шерсть стояла дыбом, усы дергались, а бубенчик на хвосте звенел с бешеной скоростью, издавая какофонию, которая заставляла стены кабинета вибрировать.

— Я требую внимания! — мяукнул он, спрыгивая на стол, прямо между чашкой с борщом и маникюрными пилочками. — Немедленно!

— Шрёдингер, что на этот раз? — устало спросила Марго. — Ты опять съел мои карандаши для черчения? Или превратил мою любимую линейку в живую змею?

— Хуже! — взвизгнул кот. — Куда, я спрашиваю вас, куда делся мой клубок?!

Асмодей поднял бровь.

— Твой клубок? Тот, который ты держишь в десяти разных реальностях одновременно? Который то вязаный, то состоит из квантовых нитей, то просто концепция?

— Именно! — Шрёдингер топнул лапой, оставив на столе микроскопический ожог. — Мой любимый клубок! Тот самый, который я получил в подарок от Хронофага за спасение его внучки от темпоральной изжоги! Он был уникален! Он был абсолютно парадоксален! Он был одновременно связан и распущен! Он был из чистого шерстяного волокна, но при этом был соткан из нитей параллельных реальностей! Он... ОН ИСЧЕЗ!

Марго и Асмодей переглянулись. Клубок Шрёдингера был его сокровищем. И исчезновение абсолютно парадоксального клубка... это было действительно странно.

— И что это значит, по-твоему? — осторожно спросила Марго.

Шрёдингер глубоко вздохнул. Или выдохнул. Или и то, и другое.

— Это значит, что мультивселенная больна, глупцы! Больна! Это не "чихи"! Это не "баги"! Это... — его голос понизился до зловещего шепота, — большое скукоживание...

Асмодей отложил маникюрную пилочку, которая успела превратиться в кинжал.

— Скукоживание? Это что, какая-то демоническая болезнь? Похожа на космический геморрой?

— Хуже! — Кот драматически размахнулся лапами. — Это системная усталость мультивселенной! Реальности начинают схлопываться друг в друга! Они теряют свою уникальную энтропию! Они... они упрощаются!

Марго с ужасом уставилась на Шрёдингера.

— Упрощаются? Что это значит?

— Это значит, что все, что было уникальным, странным, парадоксальным, ненужным с точки зрения идеальной логики, начинает исчезать! Мой клубок исчез не потому, что его украли. Он исчез, потому что его парадоксальность перестала быть возможной в схлопывающемся пространстве! Это слишком сложно для "усталой" мультивселенной!

Шрёдингер подпрыгнул и когтями выцарапал на голографическом воздухе сложную диаграмму, которая выглядела как стопка блинов, стремительно превращающихся в один плоский блин.

— Смотрите! — Он ткнул лапой в диаграмму. — Вот так выглядела мультивселенная месяц назад! Каждая реальность – это свой блин! Толстый, уникальный, со своей начинкой! А вот так она выглядит сейчас! — Он смахнул один блин, и на его месте возник другой, гораздо тоньше. — Блины становятся тоньше! Их начинка смешивается! Скоро останется один, большой, безвкусный блин! Без чертовски вкусного джема из клубники и без чертовски непредсказуемой сметаны!

Марго начала понимать. И ее охватил холодный ужас.

— То есть... все эти аномалии... помидоры, которые материализуются в аду... демоны, говорящие на идише... моя стена, ставшая порталом... это не Тео-хаос. Это... это слияние реальностей?

— Именно! — Шрёдингер запрыгнул ей на плечо и начал тереться головой о ее щеку. — Ваш ад! Он уникален, он парадоксален, он полон жизни! Но если начнется "Большое Скукоживание", он перестанет быть уникальным. Он сольется с какой-нибудь другой, скучной реальностью! Возможно, с миром, где все демоны – это бухгалтеры, которые платят налоги! Или с миром, где все грешники сидят в офисах и заполняют бесконечные формы!

Асмодей, до этого слушавший с демонстративным равнодушием, медленно выпрямился. Его золотые глаза потемнели. Бухгалтеры, платящие налоги? Это звучало как самый извращенный круг ада, который он даже сам не смог бы придумать.

— А что будет с Землей? — Марго посмотрела на Асмодея, затем на Шрёдингера. — Что будет с бабой Ниной?

— Земля? — Шрёдингер фыркнул. — Она тоже будет скукоживаться! Ваши уникальные леса превратятся в одинаковые поля, а ваши города – в серые блоки! Баба Нина... — кот задумался. — Вероятно, ее погреб с маринованными помидорами сольется с ядерным реактором. А может, превратится в библиотеку, где все книги — это инструкции по сборке икеевской мебели. Ее парадоксальность тоже будет под угрозой.

— Это... это катастрофа, — прошептала Марго. — Это уничтожение всего, что мы так старательно строили. Всего, что делает нас... нами.

Асмодей сжал кулаки. Его лицо было жестким, как обсидиан. Идеальный мир Тео был ужасен, но он был хотя бы отдельным. А это "скукоживание" угрожало стереть все грани.

— И что мы можем сделать? — спросил Асмодей, и в его голосе слышалась непривычная Марго нотка отчаяния. — Как остановить эту... системную усталость?

Шрёдингер посмотрел на них, его глаза мерцали тысячами вероятностей.

— Мы должны найти источник этой "усталости". Причину, по которой мультивселенная решила, что ей слишком тяжело быть уникальной. А затем... — кот сделал драматическую паузу. — А затем, главный архитектор, вы должны спроектировать ее перезапуск. Вы должны переписать архитектуру мироздания.

Марго уставилась на Шрёдингера, а затем на Асмодея. Переписать архитектуру мироздания? Это звучало как самый сложный проект в ее жизни. Гораздо сложнее, чем Круг Несвоевременных Шуток. И гораздо важнее.

— У тебя есть какие-то идеи, с чего начать? — спросила она.

Шрёдингер спрыгнул с плеча, приземлившись на голографическую диаграмму.

— Конечно. Мои расчеты показывают, что эпицентр "скукоживания" находится не где-то на периферии, а... в сердце того, что когда-то было первичной стабильностью. В древнем, давно забытом месте. Месте, где когда-то хотели создать идеальный, но абсолютно статичный порядок.

Марго и Асмодей переглянулись. Идеальный, статичный порядок... это звучало до боли знакомо. Это пахло Тео. Но в гораздо, гораздо большем масштабе.

— Значит, мы отправляемся на поиски источника этой "усталости", — заключил Асмодей. — И если кто-то захочет упростить мой ад до налоговой инспекции, он пожалеет об этом до самого конца своего существования.

Шрёдингер удовлетворенно мяукнул. Он, наконец, добился своего. Они его услышали. Теперь начинался настоящий бардак.

Слова Шрёдингера эхом отдавались в кабинете Марго, словно адский набат, предвещающий не очередной дедлайн, а нечто гораздо худшее. «Большое Скукоживание». «Системная усталость мультивселенной». Эти термины, произнесенные котом-философом с такой драматичностью, отрезвили Марго быстрее любого самогона бабы Нины. Помидоры, идиш и плазменные винтовки перестали быть забавными аномалиями и превратились в зловещие предвестники конца.

Марго смотрела на голографическую диаграмму Шрёдингера, на эти «блины», стремительно сплющивающиеся в один безвкусный цельный блин. Ее архитектурный мозг, привыкший к трехмерным построениям и сложным расчетам, отказывался принимать столь чудовищную перспективу. Не просто разрушение — упрощение. Это было хуже любой гибели. Гибель – это конец, но упрощение – это медленная, мучительная агония, стирание самой сути всего, что существовало.