В зале стало тихо-тихо.

— Что, если наша Родина — это не только наша великая страна, но и вся наша планета Земля в целом? Голубая точка в бесконечной черноте космоса? И наш основной долг быть готовыми ее защитить? Не только страну защитить от врагов с ядерными ракетами, но и весь мир от непредсказуемой угрозы?

Я стоял на сцене и краем сознания думал о том, что в прошлой жизни не выступал перед людьми.

Боялся сказать что-то не то, что надо мной обязательно посмеются, а теперь видел сотни глаз, и никто ведь из них не смеялся надо мной. Смотрели, внимательно, вопросительно, даже разинув рты. Второй шанс точно меняет человека. Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом лица в зале, они слушали, не до конца понимая, к чему клоню, но они внимали каждому моему слову. Я перевел дух, и посмотрел в третий ряд, где сидела делегация из МИФИ. Среди них я заметил знакомые лица — Светку Крылову, еще несколько одногруппников, и даже нашего парторга — дядьку с тяжелым взглядом. А в конце того же ряда, почти у прохода, сидели мои ребята. Игорь, Витька и Марина. Пришли, не усидели в штабе. Витька, как я заметил, пристроил на коленях «Комету», видимо, решил записывать.

"Интересно, что они сейчас думают? — промелькнуло в голове. — Светка, наверное, уже придумала, как переспорить меня после выступления. А парторг, не догадывается ли, что под комсомольской оберткой скрывается что-то пострашнее идей построения коммунизма?"

Но вслух ничего из этого, конечно же, не сказал, продолжал говорить о звездах, о долге, рассказывал как нам с ребятами пришла идея для создания нашего оборудования, поделился что уже удалось собрать, конечно же не вдаваясь в подробности, говорил общими понятиями. И верил в каждое слово. Потому что когда ты сам доказательство этой невозможности, то врать трудно.

— Мы привыкли думать о героизме как о чём-то великом, что осталось в прошлом. Вспоминаем Гастелло, панфиловцев, но ведь подвиг не становится подвигом только потому, что о нём написали в учебнике. Если человеку приходится рисковать собой ради других, то какая, собственно, разница, где это происходит, на земле или за пределами атмосферы?

Я отошел от трибуны ближе к краю сцены.

— Товарищи комсомольцы, разрешите один вопрос, вы готовы стать не просто инженерами, учеными, рабочими, а защитниками, стать тем щитом, о котором будут слагать легенды не только на Земле, а где-то еще там?

Тишина стала пугающей, они явно ждали продолжения.

— Я верю в это! — мой голос окреп, зазвенел металлом (спасибо урокам военной кафедры и слиянию с Зораном). — Я верю в то, что советский человек способен справиться с любой бедой! Что наша воля крепче стали! Что наш разум способен осветить самую непроглядную тьму!

Я говорил еще минут десять. О звёздах, о долге перед будущими поколениями (внуками наших внуков). О том, что мир хрупок и его нужно беречь не только от войн и загрязнения (тема экологии была очень актуальна во все времена), но и от любой угрозы извне, откуда-то из глубин космоса. Мои слова были простыми и пафосными одновременно — в духе лучших комсомольских речей (я даже процитировал по памяти отрывок из "Туманности Андромеды" Ефремова), но зато они были искренними.

Когда я закончил говорить, зал почему-то молчал. Я уже успел подумать, что сказал что-то не то. А после где-то в первых рядах нерешительно хлопнули, потом ещё кто-то подхватил и еще, и через несколько секунд зал буквально взорвался аплодисментами. Встали все, кто находился в зале, — ветераны в пиджаках с орденскими планками, студенты, кто-то ещё из приглашённых. Я даже не сразу понял, что происходит.

А потом на сцену пробился какой-то парень в синей спецовке. Рабочий, то ли из цехов МАИ, то ли вообще с какого-то завода. Он схватил меня за руку и так крепко затряс её, что я едва удержался на ногах.

— Товарищ Смирнов! — крикнул парень. — Вы правда думаете, что мы сможем? Что готовы?

Я посмотрел на него. Молодой совсем, лет двадцати пяти в рабочей спецовке, руки его в мозолях.

— Думаю, сможем. Во всяком случае, будем учиться, пока не получится.

Когда я спускался со сцены, в зале ещё хлопали. Кто-то даже крикнул:

— Ура!

Я махнул рукой и пошёл за кулисы, и только там наконец смог нормально выдохнуть.

Вот ведь как бывает, моя затея удалась. Люди поверили. По крайней мере, хотелось, чтобы так и было. А что я им, собственно, пообещал, сами они ещё толком не понимали. Не знали что происходит и что будет завтра. Жаль, что пока нельзя открыться полностью. Но шажок к этому сделан.

Теперь они будут ждать от меня действий. Отступать уже поздно.

Вечером мы с командой сидели в штабе и слушали радиоприёмник Витьки ("Спидола"), который он настроил на волну студенческого радио МАИ. Свою запись на «Комете» он, оказывается, успел передать ребятам из радиоузла, и теперь её пускали в эфир.

"…феноменальное выступление студента МИФИ Алексея Смирнова стало главным событием вечера! Он говорил о личной ответственности каждого за судьбу планеты и о необходимости быть готовыми к угрозам нового времени. По институту уже ходят слухи о "новом Циолковском", о "пророке космической эры"…"

Я лежал на койке и вдруг подумал, что в предыдущей жизни моим высшим достижением был выполненный план, а здесь меня назвали символом надежды. Если бы тот прошлый Лёха узнал, он бы ни за что не поверил, или заплакал. А, быть может, и то и другое сразу.

Я закрыл глаза и представил себе лица из зала, — студентку из первого ряда, которая не отрывала от меня взгляда, потом парня из цеха, того самого рабочего, который тряс мою руку, затем ветерана с орденами, который поднялся, когда все зааплодировали.

Они не знают про Тёмный Порядок, про Хранителя Зорана. Не догадываются, что я могу поднять гравитационный молот и при желании превратить реактор в пыль. Они знают только одно: какой-то студент из МИФИ сказал им, что они способны на большее. И они ему поверили.

Раньше всё было проще в той другой моей жизни. Пришёл себе в цех, отработал смену, дождался конца рабочего дня, и домой. Никому ничего доказывать не надо. А здесь почему-то всё иначе, причем сам не заметил, как втянулся. И теперь мне даже хотелось проверить, получится ли у меня.

Витька выключил радио.

— Символ надежды, значит? — он хмыкнул. — Ну ты даёшь. Ещё немного, и название для фильма готово.

Я посмотрел на него.

— Очень смешно.

— А я что? Мне нравится.

Игорь какое-то время молчал, потом поправил очки.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал? После такого тебя студенты ещё долго будут вспоминать.

Марина улыбнулась.

— Ты был великолепен.

Витька вдруг тихо произнёс, почему-то глядя себе под ноги, как будто говорил не нам, а самому себе:

— Лёха, ты там, на сцене про подвиги говорил. Про Гастелло вспоминал и панфиловцев. А что мы? Сидеть в лесу будем, пока ты один воюешь? Я паять умею, Игорь считать, Марина наблюдать. Но если понадобится, если эти твои тени снова пролезут на Землю, то я не хочу прятаться. Рано или поздно нас все равно не станет.

Эка его на лирику пробрало.

Я посмотрел на друга, он поднял голову, и я понял, что на этот раз он не шутит. В глазах у него был не огонек задора, а что-то другое: твердое и злое.

— Наши отцы и деды фашистов из окопов били, — сказал он. — А мы что, будем отсиживаться? Не по-людски это, Смирнов.

Игорь поправил очки.

— Я тоже помогу. Не для того в МИФИ поступал, чтобы сидеть и ждать, пока меня спасут. Если понадобится что-нибудь рассчитать, проверить или подогнать идеи под то оборудование, что у нас есть, — помогу, не обязательно всё с нуля делать, можно взять то, что уже работает, и приспособить.

Он ненадолго замолчал.

— В общем, если от меня будет толк — я не откажусь.