Я кивнул, и не давая себе больше времени ни на какие раздумья, шагнул прямо в центр вращающейся тьмы.

Ощущение было точно таким же, как при похищении: выворачивающий наизнанку рывок через измерения, вспышка боли (на этот раз я был готов и смог её приглушить), и внезапная тишина.

Осторожно открыл сначала левый, потом правый глаз и оценил обстановку.

Я стоял посреди нашей с Виктором комнаты. Всё было на своих прежних местах: две кровати у стен, стол у окна (мой), стол у двери (Витькин), шкафы для одежды, полка с книгами (у меня сплошь физика и астрономия, у Витьки в основном потрепанные тома фантастики). На моем столе лежала раскрытая тетрадь с конспектами по квантовой механике профессора Громова. Рядом стояла недопитая чашка с холодным чаем. На стене висел мой любимый плакат с изображением туманности Ориона и вырезка из газеты "Правда" с фотографией стыковки "Союза" и "Аполлона".

Все было так обыденно по-земному.

Посмотрел на часы на стене. Они показывали 18:27, - примерно в это время ведь я шел по улице Москворечье. Для внешнего мира ничего не изменилось. Возможно, прошли доли миллисекунд. А для меня нет. Кажется, прошла целая вечность.

Но я ведь шагал по улице, случайные прохожие увидели мое исчезновение? Наверное, там собраны толпы зевак…

Я выглянул в окно. Над Каширским шоссе висело обычное весеннее небо и не было ни кольца, ни воронки, ни намека на светящийся портал, ни толпы. Только вечерняя прохлада в лучах заходящего солнца и низкие облака на западе.

Будто ничего и не происходило… Будто в этой реальности я не возвращался домой, и не видел ничего странного в небе…

Но ведь мне ничего не привиделось. Мое тело все еще гудело от переполняющей его энергии. Рядом со мной на полу валялись моя папка с конспектами, связка ключей, билеты, монетки — все то, что было со мной до момента попадания на космический корабль Зорана.

Вдохнул воздух. Чувствовалась каждая пылинка в комнате, а также ее форма, вес и даже траектория. Вон та, круглая, только что залетела из приоткрытой форточки. А та, длинная, волокнистая, соскочила утром от свитера Витьки и теперь летала над его кроватью.

А вот и он сам. Легок на помине.

За стеной глухо ухало сердце Витьки (он находился в коридоре): я слышал каждое его плотное, ритмичное, как метроном, сокращение.

Друг стоял в коридоре и доставал ключи.

И ещё кое-что ощущалось другое: сначала не понял и сам, слышалось слабое и ровное гудение. Я замер, прислушиваясь, — было похоже на тяжелый трансформатор за стеной, только глубже.

И тут меня осенило, что слышу ни что иное как магнитное поле Земли. И проходило оно сквозь бетонные перекрытия и даже мои кости, и я вдруг понял, что чувствую его направление — с юга на север, плавно, как течение большой реки.

"Начинается адаптация", — вдруг вспомнил то, что мне говорил Зоран. — "Будучи человеком, я не чувствовал и десятой доли. Там мир был в какой-то мере плоским, одномерным. А здесь — каждая пылинка поёт. "

Довольно странное ощущение, будто напялил на себя какой-то сверхчувствительный скафандр, и теперь всё вокруг воспринимаю именно сквозь него.

Я подошел к зеркалу, что висело на дверце шкафа. Оттуда на меня глядел все тот же Алексей Смирнов, никаких тебе светящихся глаз или хоть сколько-нибудь заметных перемен. Я легонько ущипнул себя за руку. Оказалось, больно. Значит, нервные окончания, функционируют как положено.

Затем заметил на полу карандаш. Он весил несколько граммов. Я сосредоточился и попытался поднять его силой мысли, как те шары в зале испытаний. Карандаш дернулся и завис в воздухе всего в сантиметре от пола. Отлично. Сила при мне. Я поднял карандаш еще выше, направил его в сторону стола и плавно опустил на него.

В этот момент дверь комнаты распахнулась с такой силой, что гулко ударилась о стопор. На пороге стоял Витька. Его лицо было красным то ли от бега по лестнице, то ли от возмущения, а может быть от всего и сразу.

— Смирнов! Ну ты даёшь! — заорал он с порога. — Договорились же после библиотеки в столовку зарулить, а ты взял и испарился! Я прождал тебя, голодный, между прочим!

Я вздрогнул. И случайно дернул карандаш взглядом. Он приподнялся над столом на пару сантиметров.

Витька стоял ко мне спиной, швырял сумку на кровать и ни черта не видел, как я мысленным усилием уронил карандаш обратно, и он упал со стуком.

— Э-э-э… Привет, Витька, — выдавил из себя самую идиотскую улыбку в своей жизни.

Я как-то и позабыл про то, что после библиотеки договорился с ним поужинать. Но не суть.

Друг подозрительно прищурился:

— Ты чего такой странный? И глаза у тебя блестят как-то нездорово. Ты что, заболел? Или, может быть, влюбился?

Последнее слово он произнёс с такой интонацией, будто обвинял меня в государственной измене, не меньше.

— Нет-нет! Что ты! Просто. Хм, задумался о единой теории поля, — проговорил первое, что пришло в голову.

Витька поднял бровь:

— О единой теории поля? Ты? В день перед семинаром по квантам? Смирнов, ты меня пугаешь. Обычно ты только и думаешь о необходимой теме, а тут вдруг единая теория поля. Не заболел ли ты реально?

Он подошёл ко мне и бесцеремонно приложил ладонь к моему лбу:

— Температуры вроде нет, — подвел итог он.

Его прикосновение было таким земным, что ли. Обычным человеческим теплом от ладони соседа по комнате. Чуть-было не расплакался от нахлынувших после его прикосновения чувств. Ну, совсем размяк, после возвращения, с кем не бывает… Как там двойник Маринки сказал? — "Ты старик". Ну вот, чуть-было не пустил стариковскую слезу.

— Всё нормально, Витька, — сказал я уже более уверенно и убрал его руку со своего лба (чуть резче, чем следовало). Надо соответствовать образу молодого студента. — Просто устал немного. Пойду прогуляюсь перед сном. Голова проветрится.

Витька пожал плечами:

— Ну-ну. Странный ты какой-то, обычно зубришь с утра до ночи, а тут прогуляться вдруг решил… Имей в виду, завтра Громов объявил персональный опрос. По старым темам. Ты у него любимчик, так что, сам понимаешь, спросит так, что мало не покажется.

Я направился к двери:

— Учту.

Уже взявшись за ручку, я остановился:

— Витька.

— М? — он уже зарылся носом в свой сопромат.

— Ты знаешь. Хороший ты товарищ.

Витька фыркнул, даже не поднимая головы:

— Да ладно тебе! Ну, точно влюбился, я же говорил. Кто хоть она, случайно не Нинка?

— Не Нинка, — улыбнулся я его ворчанию и вышел в коридор.

Непривычный шум осадил меня со всех сторон: откуда-то доносились звуки гитары (не Витькиной), слышались голоса студентов, смех из кухни… На этаже пахло жареной картошкой с луком (кто-то из ребят с третьего курса опять нарушал режим). Это была самая что ни на есть обычная студенческая жизнь. Как у всех, без прикрас, со всеми своими ежедневными заботами и проблемами. Ну, знаете, вся эта суета: экзамены, куча конспектов. И вот в том числе и эту жизнь, со всеми ее хлопотами, мне вдруг нужно было защищать от угрозы, и никакого-нибудь, а именно космического масштаба.

Вот только эта какофония звуков уже начала меня напрягать…

Я вышел на улицу через черный ход во двор общежития, чтобы не сталкиваться с комендантом тётей Клавой (она всегда норовила спросить пропуск или сделать замечание по поводу позднего возвращения). И тут меня начало по-настоящему сметать различным проявлением гомона, шума от проезжающих машин, от снующих взад-вперед людей…

Вечерний воздух Москвы ударил в лицо свежестью и запахом цветущей сирени из сквера неподалёку. Я вдохнул полной грудью, и медленно пошёл по дорожке вдоль корпуса общежития к Каширскому шоссе. Мне нужно было привыкать к новому телу и новым ощущениям на ходу.

Первый же шаг показал разницу между мной старым и мной новым. Я шёл со скоростью обычного человека (около 5 км/ч), но даже при такой скорости мир вокруг казался замедленной съемкой кинохроники "Новости дня".