— Теперь Савельев у тебя ничего не отберет, Тихон, — Артур придвинул деньги ближе к старику. — Эти пятьсот рублей покроют твою недоимку полностью. Но взамен мы подпишем у нотариуса бумагу на Гороховой. Половина твоего трактира и бакалеи переходит ко мне. Торговать ты будешь по-прежнему, но управление заведением я беру на себя.
Внутренний ресторатор из 2026 года мгновенно развернул в уме готовую бизнес-модель. Трактир Белова имел идеальное стратегическое расположение — прямо у въезда в город со стороны Нарвской заставы, где ежедневно проходили тысячи ломовиков, купцов и казенных чиновников. Из этого заплеванного заведения с мутными стеклами и жирной кашей можно было сделать первый элитный ресторан на окраине Петербурга.
Артур уже просчитал логистику. Он планировал убрать из меню сивуху третьего сорта, заменить грязные общие бадьи на индивидуальную фарфоровую посуду, нанять трезвых половых в чистых белых рубахах и запустить подачу горячих мясных похлебок по рецептам французской кухни, адаптированным под простые местные продукты. Это было чистое золото, способное за месяц выжать всех окрестных кабатчиков и принести колоссальную прибыль для финансирования будущих закупок Императорского гранита.
— Да я что… я согласен, Фёдор, — Тихон дрожащими пальцами схватил ассигнации, прижимая их к груди. — Спаситель ты наш. Из петли вытащил. Глаша, неси чернила да перо, подпишем всё, как Федя говорит.
Глаша молча подала отцу чернильницу. Она смотрела на Артура с немым восторгом, понимая, что этот парень из будущего только что одним ударом разрушил все козни жадного купца Савельева.
— Ты мне эти басни брось, Комар, не может у нищего Федьки Корчагина пятисот рублей серебром водиться, — купец Савельев с грохотом опустил тяжелый кулак на лакированную поверхность стола в своей конторе на Обводном канале.
Плечистый каменщик в продранном кафтане испуганно переступил с ноги на ногу, комкая в руках засаленный картуз. Он боязливо покосился на закрытую дверь, за которой шумела строительная площадка.
— Ваше степенство, Савелий Петрович, как перед богом говорю, — зашептал Комар, вытягивая шею. — Тихон Белов сам вчера у заставы хвастался. Мол, Федька привез из города целую пачку казенных бумажек с Катериной. Полтинники, сотни. Из самой кареты жандармской вылез, при деньгах, в новом суконном кафтане. Тихон все долги перед вами закрыл, а Федька теперь в его трактире полноправный хозяин. Мужики в артели шепчутся, что Корчагину сам Великий Князь в Зимнем дворце наградные выписал за подвальные пролеты. Он теперь у нас каменный барин, Савелий Петрович. К нему и подступиться боязно.
Савельев медленно поднялся со стула. Его жирное лицо налилось багровой купеческой кровью, а бобровая опушка кафтана мелко задрожала от ярости. Тверской подмастерье, которого он еще неделю назад собирался гнать в шею без расчета, не просто обошел его на глазах у главного архитектора. Этот щегол залез в его карман, перехватив доходное заведение у Нарвской заставы, которое Савельев уже мысленно прибрал к рукам за долги Тихона Белова.
— Каменный барин, говоришь? Из кареты вылез? — Савельев судорожно оттянул пальцем тугой воротник рубахи. — Ну, погоди, шкура лиговская. Думает, если жандармы его прикрыли, так и управы на него нет в Питере. Григорич мне не указ, и девка эта его, Глашка, из лавки на улицу пойдет. Комар! Ступай на Лиговку, в кабак «Перегруз». Найди там Хряща. Скажи, купец Савельев старый долг за быков помнит и новое дело предлагает. Пущай соберет десяток надежных парней с перьями да ломами.
Уже к полуночи в темном, тупиковом переулке за Обводным каналом, где пахло речным илом и гнилой капустой, карета Савельева остановилась. Из густого серого тумана бесшумно вынырнула плотная фигура в рваном суконном пальто и глубоко надвинутом на глаза картузе. Это был Хрящ — вожак портовой швали, чья банда промышляла грабежами ломовиков и поджогами казенных складов. Его перебитый нос и кривой шрам через всю щеку тускло поблескивали в желтом свете масляного фонаря.
— Чего изволите, Савелий Петрович? — Хрящ хрипло сплюнул под колесо купеческой коляски, не снимая рук из глубоких карманов. — Мужики сказывали, у тебя заноза завелась на строительном участке. Тот самый каменщик, что моих парней у «Балтики» гранитом раскидал? Оборотень чудной. Нам с ним связываться резона нет, у него рука тяжелая.
— Заткнись, Хрящ, не перед тобой Федька махал, — Савельев высунулся из окна кареты, протягивая бандиту тяжелый кожаный кошель, из которого глухо звякнуло золото. — Тут пятьдесят золотых целковых. Половина сейчас, половина — когда трактир Тихона Белова дотла сгорит. Мне не парень нужен, мне нужно это гнездо их бакалейное уничтожить. Чтобы к утру там одни головешки чернели. Прознал я, этот Корчагин там казенные бумаги по фортам кронштадтским прячет, чертежи какие-то секретные от Романовых получил. Сожгите всё к чертовой матери. Пущай его царская миссия в этом пепле и утонет. Ежели Глашка или старик внутри останутся — мне дела нет. Шабаш.
Хрящ взвесил кошель на ладони, его глаза хищно блеснули из-под козырька картуза. Пятьдесят рублей золотом — для лиговской швали это были сумасшедшие деньги, ради которых можно было пойти и на мокрое дело, невзирая на жандармские патрули Третьего отделения.
— Будет сделано, Савелий Петрович, — Хрящ оскалился, обнажая гнилые зубы. — К рассвету у Нарвской заставы знатный костер разгорится. Парни уже паклю в керосине мочат. Ничего от их элитного заведения не останется, один дым серый.
Бандит резко развернулся и растаял в плотном балтийском тумане переулка. Купец Савельев откинулся на кожаное сиденье коляски, плотоядно улыбаясь в густые усы. Его затаенная обида требовала крови, и он был полностью готов уничтожить всё, что Артур успел построить на дне девятнадцатого века.
— Цыц ты, Прошка, не ту страницу чернилами мажешь, отец за порчу казенной бумаги уши надерет, — Глаша Белова аккуратно придвинула ближе к краю стола тяжелую масляную плошку, стараясь, чтобы тусклый огонек лучше освещал засаленные листы приходной книги.
Внутри трактира у Нарвской заставы пахло свежей березовой стружкой, сушеным укропом и ржаной мукой. Заведение Тихона Белова перестраивалось под новые ресторанные лекала Артура. Старые липкие дубовые столы уже выскоблили до белизны, грязные бадьи выбросили на задний двор, а на полках вдоль стен ровными рядами стояла новая чистая посуда. Прошка Чижов, высунув от усердия кончик языка, скрипел гусиным пером, выводя неровные цифры в казенных ведомостях на закупку пудожского камня и извести для кронштадтских фортов.
— Да я и так, Глаша, прилежно ведомость веду, — Прошка шумно выдохнул, утирая нос грязным рукавом кафтана и косясь на тяжелую подорожную грамоту с сургучной царской печатью, лежавшую на сундуке. — Федька строго-настрого наказал каждую подводу с гранитом записать. Подрядчики у заставы хитрые, норовят вместо казенного обжига труху усть-ижорскую подсунуть. Нам с Фёдором теперь промашку давать нельзя, Великий Князь лично отчеты ждет.
Вдруг с улицы, со стороны темного глухого переулка, послышался глухой, зловещий треск разбитого стекла. Следом раздался тяжелый, хриплый хохот нескольких голосов.
Через выбитое кухонное окно внутрь помещения с шумом влетела холщовая бутыль, обмотанная горящей паклей. Сосуд с глухим стуком раскололся о дощатый пол. Тяжелый, удушливый запах горящего керосина и дегтя мгновенно заполнил комнату. Хищные багровые языки пламени с бешеной скоростью поползли по сухим березовым опилкам, моментально перекидываясь на деревянную обшивку стен и прилавок бакалеи.
— Матушки мои, горим! — истошно завопил Прошка, роняя чернильницу прямо на казенные листы. — Лиговские! Хрящ со своей бандой пришел! Глаша, к дверям беги, к дверям!
Глаша судорожно схватила со стола приходную книгу и свиток с царской печатью, прижимая их к груди. Но стоило Прошке рвануть тяжелую дубовую дверь, ведущую на крыльцо, как засов снаружи намертво заклинило. Бандиты Савельева заранее подперли выходы массивными бревнами, наглухо заперев молодых людей внутри полыхающей деревянной ловушки. Плотный, едкий черный дым быстро поднимался к бревенчатому потолку, перекрывая дыхание и застилая глаза серой известью. За окнами сквозь марево пожара мелькали темные фигуры в глубоко надвинутых картузах, подбрасывающие в огонь новые охапки облитой дегтем соломы.
