В ту же секунду золотые буквы «Таланта» перед глазами вспыхнули с дикой яркостью, а затем рассыпались на сотни мелких искр.

«ТАЛАНТ»

Задание выполнено.

Ступень Мастерства: Белый каменщик (Прогресс: 12%).

Получена Сноровка: «Глазомер» (Разряд 1).

Эффект: Вы видите скрытые дефекты материалов, пустоты в растворе и отклонения от вертикали до 2 мм.

Награда: Физические силы частично восстановлены.

Тяжёлая, горячая волна мгновенно пробежала от затылка по позвоночнику, смывая подкатывающую тошноту и слабость в коленях. Дышать стало легче, а серая мгла Обводного канала внизу вдруг обрела резкость. Андрей — теперь Фёдор — чётко увидел каждую трещину на кирпичной стене противоположного завода, каждую щербину на лезвии своего мастерка и даже воздушный пузырь, затаившийся под только что уложенным угловым камнем.

Снизу, от бытовок, раздался оглушительный, хриплый металлический свисток старосты.

— Шабаш! — заорал Прошка, швыряя свой ковш прямо в пустую бадью. — Слава тебе господи, отмучились до обеда. Айда вниз, Федя, пока всю кашу без нас не сожрали. Лопаты только прикрой рогожей, чтоб под дождь не попали.

— Иду, — Артур аккуратно положил мастерок на настил, прижав его обломком кирпича.

Спуск по отвесным, качающимся деревянным лестницам без перил заставил его сердце бешено заколотиться. Прошка слетал вниз со скоростью обезьяны, привычно цепляясь стоптанными лаптями за перекладины. Артур двигался медленнее, выверяя каждый шаг новой Сноровкой. «Глазомер» услужливо подсвечивал гнилые сучки на перекладинах и треснувшие опорные балки, заставляя обходить опасные места.

Когда его ноги наконец коснулись растоптанной, липкой питерской грязи у подножия строящегося доходного дома, Артур глубоко вдохнул сырой воздух. Вокруг сновали сотни мужчин в рваных кафтанах, серых поддёвках и промасленных фартуках. Хлопали двери бытовок, пахло щами, дёгтем и дешёвым табаком. Мир 1890 года оглушил его своей неприкрытой, суровой грязью.

— Ты чего замер, Федька? — Прошка дёрнул его за рукав, увлекая в сторону длинного бревенчатого навеса, где уже выстроилась очередь работяг с деревянными ложками. — Бегом, вон и Глашка бадью из лавки приволокла. Гляди, какая сердитая сегодня, у-ух! Старик её точно уши надерёт, если мы за прошлый долг не выставим.

— Федька, ты чего, сивухой вчерашней отравился? — Прошка Чижов перехватил руку Артура, когда тот попытался выровнять очередной брусок обожженной глины. — Мастерок держишь, будто это ложка серебряная! Гляди, подрядчик увидит твой балет — живо из артели выставит.

— Не ори под ухо, — Артур отнял руку, чувствуя, как под кожу ладоней глубже въедается известь. — Раствор густеет быстрее, чем ты языком чешешь. Подавай кирпич.

— Ишь ты, раскомандовался, — Прошка хмыкнул, но тяжелый брусок под брезент протянул. — «Не ори», «раствор густеет»... Слов-то каких набрался у архитекторов немецких. Спину выпрями, а то ровно граф на прогулке, тьфу.

Артур промолчал, принимая вес камня. Мозг из 2026 года, привыкший к расчетам ресторанной логистики, площадям залов и эргономике кухонь, судорожно перестраивался на трехмерную сетку стены. Новая Сноровка «Глазомер» уже давала о себе знать — панорама Обводного канала на мгновение сместилась, уступая место четким векторам. Артур видел, под каким углом нужно прижать глину, чтобы цементный валик выдавился ровно на три миллиметра.

— Ты гляди, Комар, а парень-то наш очухался, — крикнул с соседних лесов плечистый каменщик в продранном кафтане. — Григорич, глянь, как Федька Корчагин карниз выводит! Будто всю жизнь в Питере по лесам прыгал, а не из деревни три месяца как приехал.

— Не отвлекайся, Степан, — глухо донеслось снизу, где староста артели проверял замес в бадьях. — До свистка пролет сдать обязаны, иначе купец Савельев нам за этот месяц ни копейки не закроет.

Артур молча вел руку с инструментом, подрезая излишки раствора. Пальцы Фёдора Корчагина действовали точнее, подчиняясь холодному, циничному уму ресторатора. Каждое движение становилось частью отлаженного конвейера. Артур понимал: если он сейчас завалит эту работу, у него не будет ни жилья, ни еды, ни единого шанса разузнать про секретное задание Царской семьи, ради которого его, судя по всему, и выдернуло из двадцать первого века.

— Слышь, Федь, — Прошка придвинулся ближе, понизив голос. — Ты это... брось свои барские замашки. А то мужики шептаться начнут, будто тебя подменили. Вчера еще слова поперек сказать не мог, а сегодня на Савельева волком смотришь. Неровен час, донесет кто старосте.

— Пусть доносят, — Артур бросил последний кирпич в ряд и сильно прижал его ладонью. — Свою работу я делаю лучше их всех, вместе взятых. Пусть попробуют найти другого, кто выведет этот фасад без единого перекоса.

Прошка только головой покачал, разглядывая идеально ровную линию готового карниза. Помост под их ногами в очередной раз скрипнул от порыва балтийского ветра, но Артур уже прочно стоял на ногах, удерживая равновесие в этой новой, чужой реальности 1890 года.

— Ложки разбирай, черти, остынет же! — староста Григорич с грохотом опустил огромную деревянную поварёшку в дымящийся чан под дощатым навесом. — Савельев сегодня солонины пожалел, так что жуйте с хлебом.

Артур остановился у края длинного, наспех сколоченного из неструганых досок стола. Мужики из артели уже расселись на брёвнах, толкаясь локтями и шумно вытирая усы. В центре стола исходила паром глубокая деревянная бадья. В ней колыхалась серая, склизкая масса из разваренной полбы, покрытая тонкой плёнкой жёлтого застывшего жира. Запах прогорклого сала и кислой капусты ударил в нос.

Как бывший владелец премиальной ресторанной сети, Артур Воронов знал о еде всё. Он возил мраморную говядину из Аргентины, закупал трюфели во Франции и увольнял шеф-поваров за неправильную текстуру соуса. То, что лежало перед ним сейчас, в его прежней жизни не назвали бы даже помоями.

— Чего стоишь, Федька, ровно неживой? — Прошка Чижов ловко втиснулся между каменщиками, уже зажав в кулаке облупленную деревянную ложку. — Хлебай, пока Степан всё дно не выскреб. Каша сегодня — во, густая! Намертво к зубам липнет.

Артур протянул руку к общей бадье, но пальцы застыли в воздухе. Смотреть, как пятнадцать мужиков по очереди макают свои ложки в один чан, роняя обратно капли серой жижи, было выше его сил. Желудок снова скрутило спазмом, напоминая о голоде, но брезгливость оказалась сильнее.

— Не хочу, — Артур опустил руку. — Перебьюсь.

— Ты чего, с ума спрыгнул? — Прошка замер с полной ложкой у рта. — Отработал смену на лесах и кашу ему не этак? Ты гляди, мужики, Корчагин-то наш брезговать начал!

— Будет тебе, Чиж, не егози, — раздался сзади чистый, резкий девичий голос.

Глаша Белова поставила на край стола тяжёлую глиняную крынку. Из-под холщового платка выбились тёмные пряди, а на щеке виднелся след от печной сажи. Она зыркнула на притихшего Прошку, затем повернулась к Артуру, протягивая толстый, криво отрезанный ломоть чёрного ржаного хлеба. Хлеб пах настоящей поддовой печью и солодом.

— На вот, выпей, — Глаша подтолкнула к нему крынку с густым, ещё тёплым парным молоком. — Отец велел передать за то, что ты вчера крыльцо у лавки поправил. С утра тебя не дозваться было.

Артур взял хлеб. Корка была твёрдой, но пальцы Фёдора легко разломили её пополам. Он сделал глоток из крынки — молоко оказалось плотным, сладковатым, с настоящим сливочным вкусом, какого в 2026 году не давали никакие фермерские поставщики. Голодная пустота в животе тут же ответила благодарным теплом.

— Спасибо, Глафира, — произнёс Артур, глядя ей прямо в глаза.

Девушка резко отступила на шаг, скрестив руки на груди. Её брови сошлись у переносицы, а взгляд стал удивлённым. Она долго, не мигая, разглядывала его лицо, словно искала подвох в этих непривычно строгих, спокойных словах.