— Останетесь,моя светлость , — тихо произнес мужчина, распахивая окно, и шторы тут же ожили — как языки белого пламени, желающие его поглотить, они испуганно встрепенулись. — Будешь молчать, улыбаться. Утром завтрак…

— Подавишься сам, — в тон ему прохрипела я, с трудом сглатывая.

Странная жажда подступала все острее с каждой минутой. Хотелось вырвать ему сердце, если таковое вообще имелось, и сжечь как можно скорее, но ни пламя, ни привычный жар не просыпались с того самого мгновения, как короткий кинжал с кривым лезвием вонзили в районе собственного. Оно не то чтобы билось — умирало, постепенно остывая.

Пальцы сами полезли к горлу, нащупывая следы от зелья, окрасившего вены в черные линии, — кожа горела там, где его ногти впивались, заставляя глотать горькую отраву из кубка с острым краем. Князь оказался рядом раньше, чем я успела моргнуть.

Ледяные пальцы впились в челюсть, задирая лицо к свету. В его зрачках, суженых до едва различимых нитей в кислотно-фиолетовом яде, поселилось пламя, которые никогда не должно былоему принадлежать.

— Не трогай, — хрип потонул в его губах, на мгновение прижавшихся к моим. Мужчина только хмыкнул, скользнув пальцами к горлу и сжав его так, что в глазах поплыли темные пятна. — Когда ты наконец…

Я потянулась рукой назад, к зеркальному столику, где стоялослишком много флаконов для нежилой комнаты, — первый упал на пол с громким звоном, второй я едва сумела подцепить, но руки задрожали так сильно, что он последовал вслед за собратом. На третий раз каким-то невероятным чудом мне удалось сжать в ладони холодный хрусталь, который рассыпался осколками уже через мгновение.

— Уже обживаешься, — его голосом можно было смело пугать особо впечатлительных — я только стряхнула осколки, окрашенные золотой кровью. — Чем быстрее перестанешь играть жертву, — мужчина отпустил меня, когда мои ногти впились ему в кожу до кровавых царапин, и обернулся только у выхода, — тем быстрее смиришься.

Четвертый полетел удачнее — ударился в считанных миллиметрах от его виска, осколки мазнули по щеке Дариона, и тот только сильнее сжал ручку двери. Темная капля стекла по щеке так медленно, что мне почти стало его жаль, но себя — жальче. Рана ниже груди отчаянно жглась, тянущая боль от нее постепенно парализовывала как тело, так и собственные чувства — вспыхнувшая ярость дотлевала со скоростью света.

— Сдохни поскорее, — я прижала ладонь сквозь ткань платья к рубцу — сердце гулко стучало, отчаянно желая пробить ребра. Удушливый запах роз выедал легкие, ком в горле мешал даже говорить — отчаяние на общем фоне показалось вполне терпимым. — И не приближайся ко мне. Никогда.

*Звезда, что пленила пепел моих рассветов.

**О свет

7. Не забудь сказать «Ваша светлость»

Два.

Новый круг не прекратил ад — светлый интерьер, позолоченные рамы, неприметная дверь в самом углу комнаты — черное пятно, которого определенно не должно было быть. За окнами было темно, словно ничего не изменилось, но боль ушла, оставив после себя только отголоски в кошмарах. В них закатное небо сменялось настолько мрачной и гнетущей тишиной ночи, что я забывала, как дышать.

— … еще не проснулась? — тихий шелест, приглушенный порывом ветра.

— Ты первая. Не забудь сказать «Ваша светлость»… — скрип двери, вторящий нервному шепоту.

— Тс-с! Она услышит!

Дверь скрипнула вновь, осторожные шаги проскользнувшей внутрь служанки раздались совсем близко, и я уткнулась носом в подушку, только бы не чувствовать витающий вокруг металлический аромат. Тело помнило все слишком ярко: горькую отраву с ароматом гниющей тины, кривое лезвие кинжала в черной крови, собственная рана от которого не заживала. Едкий взгляд прожигал насквозь до последнего мгновения — словноон действительно чего-то еще мог бояться.

Запах бергамота ударил в нос, вызывая тошноту, — рыжая девчонка спешно поклонилась, с грохотом поставив поднос на низкий столик у кровати. Тот же чай, те же лица. Я не пошевелилась: сквозь ресницы наблюдала, как девчонка ежилась, переминаясь с ноги на ногу. Тень за дверью — старшая горничная — жестом приказал ей быть смелее.

— Умирать буду медленнее, если ты продолжишь пялиться? — одеяло скользнуло на пол, обнажив спину, и вечерний холод тут же опасливо пробрался под тонкую рубашку. Слишком большую.Чужую.

Девчонка замерла, взглянула на меня непонимающе, и опасливо опустила глаза, когда я лениво накрутила прядь волос на палец. Она показалась безжизненной змеей — не золотилась искрами, даже ощущалась чужой. Тяжелой. Сердце вторило, едва ощутимо отбивая неровный ритм.

— Доброе утро, Ваша светлость, — голос сорвался на фальцет. Я усмехнулась, прикрывая глаза. Многоуважаемый князь придумал прекрасное развлечение. Целая антология бреда. — П-простите,госпожа …Господин велел… — рыжие локоны скрыли лицо, но опасение в голосе не удалось спрятать.

— Заткнуться и убрать руки подальше, милая, — произнесла я мягко, когда проклятая потянулась к упавшему на пол краю одеяла. — И не портитьночь своей тупостью. Или глаза нужны для украшения?

Полукровка постарше, до этого нервно выхаживающая за дверью, постучала так спешно, словно мир сгорал. Я слышала ее торопливые шаги, тихий скрип двери, которую она все время пыталась открыть, но отчаянно пыталась выказать гостье должное уважение. Агостье нужно было просто тихо сдохнуть.

— Бери подружку, и проваливайте к черту, — проклятая уже отступила на несколько шагов, когда я просто села в кровати, с трудом свесив ноги. — Бе-си-те.

Взгляд невольно упал на поднос на низком столике — варенье с лепестками роз, фарфоровая чашка из уже ненавистного мне сервиза, нож для масла с рукоятью из слоновой кости. Полетело на пол красиво, запачкав светлый ковер, — длинный ворс окрасился в розово-грязные разводы, нож практически задел мою ногу и уныло упал в жалких крохах рядом.

— Госпожа, Вы могли пораниться! — взволнованно прошелестела рыжая, и я невольно улыбнулась, представив, что это случилось. Бедная девчонка даже не догадалась, насколько была права в своем испуге.

Боль пришла позже —всегда позже, но уже не так остро, как до этого. В зеркале отражалось привычное совершенство: на светлой коже ни единой царапины, только взгляд потух, из расплавленного золота превратившись в подобие той жалкой позолоты на лепнине потолка. Тело каждый раз стирало все следы, пока сознание пыталось помнить все то, что стоило бы выжечь навсегда.

Не двигайся. Я здесь, с тобой.

Ледяное дыхание в волосах. Сухие губы на шее. Чужие пальцы, до боли сжимающие бедро.

Туман, сотканный из теней, пропитался хриплым шепотом, затихающим и вновь заставляющим прислушаться с каждым разом все внимательнее. Кровь, залившая темное лезвие, стекала на пол, смешивая черноту ночи с золотым сиянием. Сердце, бьющееся с трудом из-за горькой отравы, прожигало что-то посильнее боли.

Я вцепилась в подушку, пока не лопнул шов — перья закружились в воздухе, уныло опав на многострадальный ковер. Они бы красиво горели, особенно на фоне бессмысленной роскоши, которую никто не просил.

Широкий балкон показался единственным честным местом — холодный ветер трепал волосы, а тени вокруг приветливо ползли ко мне, не пытаясь играть в благодушие.

Пустота внутри соперничала только с голодом, который не утолить едой, и я бесшумно спрыгнула с широких перил на пол. Изменилось одно — не становилось легче. Не забывалось то, что раньше я бы даже и не заметила. Дверь опасливо скрипнула ровно в тот момент, когда глупая мысль о том, чточеловек был бы компанией получше, показалась слишком привлекательной. И бессмысленной.

— Принесла воды, госпожа, — заботливый голос с ноткой испуга.

Я почти не разозлилась — равнодушно прошла мимо девчонки задев ту плечом, и брезгливо отряхнула рукав халата, словно это не я была самой прокаженной в этой комнате. Ее лицо было знакомым: круглое, с веснушками, глаза как у затравленного зайца. Она всегда пыталась быть доброй ко мне и всегда страдала сильнее остальных.За инициативность .