Слова летели, как первые комары. Жужжат. Не кусают. Пока.

Я скреплял их в пачки. Фиксировал. Чтобы потом, когда начнётся большОе движение, не думать «мне это показалось».

В один из вечеров Элия зашла ко мне в башню без стука.

Лицо — уставшее, но собраное. В руках — свиток.

— Я написала, — сказала.

— Что? — спросил я.

— Ответ короне, — она положила лист мне на стол. — Ты говорил про «Дом с планом». Я попробовала.

Я развернул.

Без изысков. Без витиеватых оборотов. Чистая, жёсткая проза.

«Дом Райхеров признаёт, что не может в одиночку тянуть старые долги и границы…

…но считает неразумным передавать Дом Нордвальдов всё, что те просят.

Мы предлагаем:

— часть приграничных полей…

— долю в сборе с восточного тракта…

— участие в охране рубежа общими силами.

Взамен требуем:

— признания за Домом Райхеров статуса меньшего Дома без права принудительного поглощения;

— подтверждения за нами башни, опорных домов и людей, живущих под ними;

— участия храма в любом договоре, заключаемом с Домом Нордвальдов, как свидетеля, а не только печати».

Внизу — аккуратно, ровно, её подпись. Полная. С именами, о которых шепчутся по углам.

Я вернул свиток.

— Это хорошо, — сказал. Не как утешение. Как факт. — Очень.

— Ты что‑нибудь добавил бы? — спросила она.

Я подумал. Перечитал ещё раз.

— Одну фразу, — ответил. — Короткую.

Подсунул свиток обратно, взял перо, внизу, уже под подписью, вывел:

«Мы не просим милости. Мы просим правил».

Чернила легли криво. Язык дернулся: слишком по‑нашему, не по‑ихнему.

— Это смело, — тихо сказала она.

— Это правда, — ответил я. — Если они хотят хороших налогоплательщиков, им нужен Дом, который понимает, по каким законам живёт. А не собака под воротами Нордвальдов.

Она молчала.

— Ты уверена, что хочешь это отправить? — спросил я наконец. — Это же не «жалобка». Это предложение сделки.

— Да, — сказала она. — Потому что если мы промолчим, весенний круг станет судом, а не разговором. Я хочу хотя бы попытаться сделать вид, что у нас есть голос.

— Это не «вид», — возразил я. — Это и есть голос.

Она усмехнулась.

— Ой, только не начинай опять про «слова внутри», — попросила. — Я ещё от кухни не отошла.

— Ладно, — поднял я руки. — Тогда скажу проще. Если вы отправите это письмо, у Нордвальдов не получится сказать: «Дом сам попросил нас его забрать». Они уже не смогут продать вашу смерть как «добровольное решение».

Она посмотрела куда‑то в сторону, за окно, где белая тряпка с нашей фразой чуть потрёпалась на ветру, но держалась.

— Пошлём утром, — сказала. — Вместе с твоим отчётом для храма.

— С тем, где я называю их слепыми? — уточнил я.

— С тем, где ты называешь их нуждающимися в проверке, — поправила она. — Я учусь у тебя формулировкам.

Ночью я не спал.

Не от страха. От перегрузки.

В голове крутились три контура: храм, корона, волки. Между ними — тонкие стрелки: наше письмо, их запросы, старые договора, новые фразы.

Я встал, прошёлся по комнате. Открыл окно.

Весна пахла мокрым камнем и чужой дорогой. Где‑то далеко, по тракту, уже глухо качались колёса — кто‑то ехал раньше времени. Может быть, просто купцы. Может — уже чей‑то вчерашний приказ.

— Ты не умеешь отдыхать, — сказал за спиной Марэн.

Я не удивился. Его шаги в башне я уже узнавал по лёгкому скрипу определённой ступени.

— А ты умеешь? — спросил.

— Я умею переключаться, — ответил он. — Сейчас я, например, думаю не о вашем Доме, а о том, как объяснить храму твои метафоры так, чтобы тебя не сожгли первым.

Я усмехнулся.

— Получается? — спросил.

— Не уверен, — честно сказал он. — Но я попробую. Ты мне нужен живым к весеннему кругу.

— Нежный ты какой, — фыркнул я.

— Прагматичный, — поправил он. — Удобнее жечь Дома, чем отдельных духов.

Мы замолчали. За окном что‑то ухнуло — снег с крыши.

— Ты чего боишься больше всего? — вдруг спросил он.

Вопрос был не из тех, на которые нравится отвечать.

— Что мы сами подпишем то, против чего я сейчас ору, — сказал я. — Не под мечами. Из усталости. Из «ну а что делать».

— Это не «что ты боишься», — заметил он. — Это «чего ты ожидаешь».

Я вздохнул.

— Ладно, — признал. — Тогда — второго. Что я начну врать своим. Упирать углы, чтобы они легче дышали. А потом окажется, что из‑за этого угол и проломили.

Он смотрел в темноту.

— Я боюсь, — сказал он после паузы, — что храм решит, будто Дом проще распустить, чем чинить. Это всегда соблазн.

— А ты? — спросил я. — Что ты при этом сделаешь?

Он помедлил.

— Засвидетельствую, — ответил. — А потом, возможно, уйду в другой Дом. С теми же глазами.

Честно. Больно.

— Значит, у нас с тобой конфликт интересов, — сказал я. — Я хочу, чтобы у тебя не было «другого Дома» после нас. Чтобы этот выжил — и тебе пришлось с нами торчать дальше.

Он усмехнулся.

— Амбициозно, — заметил. — Но если вы выживете, у меня появится другая проблема.

— Какая?

— Тебе начнут верить больше, чем храму, — сказал он. — Люди. На кухне. На заставе. В маневрах. Тогда я стану не свидетелем, а помехой.

Я помолчал.

— Тогда у тебя всегда есть опция, — сказал. — Сжечь меня первого. Чтобы сохранить монополию.

Он удивлённо хмыкнул.

— Ты легко об этом говоришь, дух.

— Я слишком долго работал с системами, которые выдавливали конкурентов, — ответил я. — Логика везде одна.

Он не поспорил.

— До весеннего круга, — сказал он, — нам ещё придётся несколько раз выбрать, кому верить. Храму. Короне. Твоим «сектантам трусости». Себе. Подумай об этом сейчас. Потом будет поздно.

— Уже думаю, — сказал я. — И каждый раз, когда у меня чешутся руки соврать «всё будет хорошо», я вспоминаю твой Дом, который сожгли за поддельные печати.

Он замолчал. В темноте раздался тихий вздох — то ли его, то ли камня.

— Спи, — сказал он наконец. — Завтра начнём собирать твой «пакет документов на выживание».

— Отличное название, — буркнул я. — Можно продать как услугу.

— Не успеешь, — отозвался он, поднимаясь по ступеням. — Весна уже в пути.

Я остался у окна.

Внизу, во дворе, белая тряпка с нашими словами дёрнулась на ветру и замерла.

«Пока договор не подписан, дома никто не продал. И не сдал».

Весенний запрос уже был в сети.

Оставалось подготовить ответ.

Весенний круг ещё не начался, а у меня на столе уже лежал его скелет.

Точнее — папка. Тяжёлая. Толще, чем хотелось бы жить.

— Ты правда думаешь, что бумага может заменить стены? — спросил мастер каменоломни.

Он держал папку, как мешок с рудой. В руках человека, который привык иметь дело с вещами, а не с текстами.

— Нет, — ответил я. — Но стены без бумаги ваши же люди уже однажды продали. Попробуем наоборот.

Мы собрали всех, кто к моменту весны считался «головой чего‑то».

Лотар — голова Дома.

Бордовая — голова тех, кто не даёт Лотару сломаться.

Элия — голова будущего, которое все пытаются залогом пристроить.

Райн — голова мечей.

Таль — голова архивной боли.

Мастер каменоломни — голова камня.

Повариха — голова голода.

Старший конюх — голова лошадей, которые будут тащить всех нас в любую сторону.