А мы, чёрт возьми, наконец‑то начали точить что‑то в ответ.

В любой нормальной системе есть два места силы: серверная и курилка. Здесь серверная называлась «храмовым залом», а курилка — «кухней».

До серверной меня пускать пока не спешили. А вот на кухню я попал почти сразу. Не потому что так планировали. Потому что я проголодался.

Мы с Талем и писарями к обеду уже представляли из себя жалкое зрелище: чернильные пальцы, покрасневшие глаза, бумаги, на которых в последней строке почерк уползал в сторону, как пьяный.

— Перерыв, — объявил я, когда пальцы в третий раз попытались вместо «угроза» написать «урода».

Мозг явно выдавал честный комментарий.

— Духи не устают, — буркнул кто‑то из помощников.

— Этот — устаёт, — отрезал Таль. — Иначе он начнёт писать как наши прежние составители договоров. Хочешь ещё одну весну?

Писарь мгновенно сник. Магия аргументов.

— Обед в нижнем дворе, — сказал Таль мне, поднимаясь. — Либо кто‑то принесёт сюда.

— Лучше я сам посмотрю, — ответил я. — А то уже начинаю думать, что ваш Дом существует только из двух комнат: Совет и библиотека.

— Если спустишься на кухню, поймёшь, что ошибался, — криво усмехнулся он. — И возможно, пожалеешь.

Кухня оказалась другим миром. Там была своя магия: пар, жар от очага, запахи похлёбки, жареного мяса, теста. Люди — много людей, не в мантиях и не в доспехах, а в рубахах с засученными рукавами, с платками на головах, с мукой на руках.

Они двигались быстро, почти слаженно, как хорошо отлаженный скрипт: один режет, другой помешивает, третий тащит в зал, четвёртый орёт, что «кто, сука, съел последний кусок сыра для господских».

Я остро, до боли в зубах, почувствовал, как мне не хватает запаха пережаренного кофе и пластика.

— Не стой посреди, размазало же, — дёрнули меня за рукав. Линда. Уже без утренней робости, но с тем же круглым взглядом.

— Тут мимо бегают, как кони.

Она втащила меня к стене, к какому‑то бочонку. Там, видимо, был условный «угол для тех, кто мешается». Никто особенно не удивился демону на кухне: мельком глянули — и дальше по своим делам. Впрочем, пару перекрестились. На всякий случай.

— Это дух, — шепнула кому‑то на ухо Линда, кивая на меня. — Тот самый.

— А я думала, он выше, — пробормотала какая‑то тётка с ножом, глядя поверх котла. — И светится.

— Светюсь, — хмыкнул я. — В основном, когда долго не сплю.

— Ты хочешь есть или слушать? — деловито спросила Линда. Так, кажется, рождаются хорошие аналитики: с правильной постановки приоритетов.

— Сначала — слушать, — ответил я. — Потом — есть. Если после первого будет чем.

Она кивнула. — Тогда молчи. И не пугай никого.

Я облокотился спиной о стену, постарался стать максимально камнем. Получилось так себе, но в кухонном шуме, оказывается, очень легко раствориться. Люди думали, что их не слышат — и начинали говорить по‑настоящему.

— …говорю тебе, весной волки всё равно придут, — бурлил где‑то у печи хриплый голос. — Этот их старший уже людей на юг двинул.

— И что? — откликнулась женщина помоложе. — Они каждый год кого‑то двигают, и что?

— Каждый год не ставят свою печать рядом с нашей, — вмешался третий. — Я видел у ворот. У вас там теперь всё пополам. Башни и голова. Как на брачном договоре.

— Храм не даст, — неуверенно сказала кто‑то из дальнего угла. — Храм следит.

— Храм следит за тем, чтобы свечи ему платили, — огрызнулся первый. — Если Дом станет волчьим, свечи всё равно кому‑то будут ставить. Какая им разница, чья кровь в подвале.

Неприятно щёлкнуло внутри. Это было больно не потому, что несправедливо. Потому что отчасти правда.

Где‑то звякнула крышка котла. Кто‑то шумно вздохнул.

— Всё равно, — упрямо сказала женщина, — наш господин не сдастся. Он не из таких.

— Не сдастся, да, — криво усмехнулся третий. — А потом ему «предложат» сохранить честь и Дом, если он уступит пару башен, пару земель и подпишет бумагу, что «по согласию». Ты думаешь, он выберет смерть семьи ради нашей лужи и твоего котла?

— Думаешь, ему дадут выбирать? — вмешалась ещё одна, старая, с голосом, как скребок по кастрюле. — Я помню, как прошлый господин «выбирал». Ему тоже приносили бумаги. И свечи. И яму.

— Тише ты, — одёрнул её кто‑то.

— Дети слышат.

— Пусть слышат, — отрезала она. — Они должны знать, что Дом — это не только баня и праздник, но и яма. Если сейчас не убежишь, потом поздно будет.

«Убежишь». Куда? Кому? К волкам, к храму, к другим Домам, которые уже откупились молчанием?

Пахнуло тем самым, что я слишком хорошо знал: чувством, что проект обречён, и вся работа — просто чтобы было не стыдно перед совестью, когда всё рухнет.

Я поймал взгляд Линды. Она уже слушала автоматически, как я просил, но в её глазах была простая детская паника. Типа: «если Дом рухнет, куда денется моя жизнь?»

— Слышишь? — прошептал я.

Она кивнула. — Пугает?

— Ещё как.

— Хорошо, — сказал я. — Запоминай. Не слова — смыслы. «Волки всё равно придут», «господин сдастся», «храму всё равно». Это нам пригодится.

— Зачем? — Она искоса посмотрела на меня. — Чтобы… знать, кому затыкать рот?

Я усмехнулся. — Нет. Чтобы знать, что надо переписать. Бессмысленно чинить договоры, если люди уверены, что вы уже всё проиграли. Нужно, чтобы хотя бы часть из них начала говорить другое.

— Например?

— Например: «нас всё ещё можно вытащить».

Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, который предлагает встать и выйти из подвала, где все родились.

— А это правда? — спросила она очень серьёзно.

Можно было, конечно, красиво соврать. Сказать: «да, правда». Но тогда вся моя затея с «честным договором» шла лесом.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Но знаю точно: если все будут шептать, что всё кончено, так и будет. Если хотя бы кто‑то начнёт думать иначе, у нас появляется шанс. Ты — первая в списке.

Это прозвучало пафоснее, чем я хотел. Но, судя по тому, как она подобралась, попало.

— Тогда я буду слушать, — сказала Линда. — И… может быть, говорить. Но тихо.

— Тихо — это как раз наш формат, — кивнул я. — Мы же культ тихого договора, помнишь?

Она чуть улыбнулась. Очень робко.

Кто‑то из поваров, который до этого делал вид, что нас не существует, вдруг хмыкнул.

— Если ты и правда поможешь, — сказал он, не оборачиваясь, мешая похлёбку, — я сам буду кричать, что «нас ещё можно вытащить». Прямо в ухо тем, кто шепчет про яму.

— Сделаем так, чтобы тебе было что кричать, — пообещал я. Себе, а не ему.

Еда нашлась сама — плошка с густой похлёбкой, кусок хлеба, кружка какого‑то травяного пойла. Вкус — прост, но честен. Каша и договоры, как‑то так.

Пока я ел, до ушей долетали ещё куски разговоров: кто‑то обсуждал цены на соль, кто‑то ругался на стражу, что те съели «не свою» порцию, кто‑то шипел, что видели в замке людей с чужими цвета — представителей Нордвальдов — и что это «к беде».

Инфополе, да. Бесплатное. Надо будет вечером всё это сжать в список.

Я доел, поставил миску в кадку, вытер руки о подол рубахи (простите, этикет) и собирался уже уходить обратно в свой кабинет ада, когда воздух в кухне чуть… сместился.

Знаете это чувство, когда в open space заходит генеральный? Никто ещё не обернулся, а уже все знают. Здесь было похоже. Разговоры на секунду стали тише. Несколько человек торопливо вытерли руки.

— Госпожа, — кто‑то шепнул.

Я обернулся. В дверях стояла бордовая дама.

Сегодня она была ещё более бордовой, чем в зале Совета: плотное платье, накинутая на плечи тёмная шаль, волосы убраны в идеальную конструкцию. В руках — тонкая трость, которой она с лёгким стуком касалась пола, когда шла. Взгляд острый, как игла.

И, конечно, она сразу заметила меня.

— Вот как, — произнесла она, как будто делала пометку на полях. — Наш дух питается из того же котла, что и слуги. Как практично.