— Это место живое, — сказал он наконец. — Мне это нравится больше, чем ваша мёртвая мельница.

— Значит, мы можем… — начала Элия.

— Можете, — кивнул он. — Но придётся не просто переписать договор. Придётся признать, что вы сами его нарушали.

Она вздрогнула. Я тоже.

— В каком смысле? — спросил я.

— Старый договор про мельницу, — напомнил он, — говорил: «опорный дом для стражи на восточном рубеже». Вы перестали использовать мельницу. Но не перестали иметь опорный дом. Просто сделали вид, что это «ни к чему не обязывает».

— Мы… — Элия осеклась. — Мы не думали…

— Вот именно, — сказал Марэн. — Думали волки. За вас.

Я вдохнул, выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Пишем так. «Дом Райхеров признаёт, что в течение последних лет фактическим опорным домом стражи на восточном рубеже была застава у каменоломни, и просит храм утвердить перенесение старого обязательства туда».

— «Признаёт» — сильное слово, — хмыкнул Марэн.

— «Признаёт» — единственное слово, из‑за которого потом не скажут «вы опять скрыли», — ответил я. — Я это уже проходил.

Он чуть кивнул.

— Добавь, — сказал он, — что Дом обязуется «поддерживать заставу в состоянии готовности, содержать крышу и людей»… — он оглядел облупленный угол, — и «не использовать это место для сделок, не связанных с границей».

— О, — усмехнулся я. — Это ты сейчас сжёг половину контрабанды востока.

— Я ещё даже не начинал жечь, — спокойно сказал он.

Мы сидели прямо на бревне у заставы. Я диктовал, Линда писала. Марэн иногда вмешивался, выкидывая слишком мягкие слова.

— «Под страхом потери лица» оставим? — спросила она, подняв голову.

— Оставим, — решил я. — Восток это уважает.

— А «и доброго имени»? — уточнила она.

— Тоже, — кивнул Марэн. — Чтобы никому не показалось, что дело только в лице.

Райн всё это время бродил рядом, как зверь, которого пригнали на лекцию по бухгалтерии. Но слушал.

— Если мы так всё распишем, — пробурчал он в какой‑то момент, — нам же потом не отвертеться.

— В этом и смысл, — отозвался я. — Чтобы в следующий раз, когда кто‑нибудь скажет: «а давайте молча бросим этот дом», кто‑нибудь другой ткнул пальцем в бумагу и спросил: «ты совсем?».

— В следующий раз я сам ткну, — тихо сказала Элия.

Я посмотрел на неё. Лицо — усталое, под глазами тень, на плаще — паутина от мельницы. И при этом в голосе — упрямство.

— Запиши ещё, — сказал я Линде. — «Ни Дом Нордвальдов, ни его люди не имеют права ставить свои метки на стенах заставы или требовать с неё долю без отдельного договора, согласованного с Домом Райхеров и утверждённого храмом».

— Жёстко, — прокомментировал Райн.

— Не жёстко, — возразил Марэн. — Честно. Если Нордвальды захотят сюда прийти, им придётся прийти ко мне.

К вечеру у нас было два листа: акт о переносе обязательства и акт о закрытии мельницы как узла.

С мельницей всё вышло почти торжественно. Мы вернулись туда, когда солнце уже косило по стене. Ручей под колёсом шумел всё тем же «мне всё равно».

— Читай, — сказал Марэн.

Я прочитал вслух.

«Дом Райхеров признаёт, что старый опорный дом на восточном рубеже, именуемый мельницей при таком‑то ручье, утратил своё значение по причине…» — я на секунду запнулся, — «по причине долгого неиспользования и ветхости, и просит храм признать перенос обязанности по защите рубежа на заставу у каменоломни…»

Слова звучали сухо. Но в воздухе они оставляли след.

Я приложил свиток к стене. Марэн — свою печать. Хольгер, которого мы вытащили с собой, — храмовую.

Нить в груди взвыла тихо. Линия, что проходила через мельницу, дёрнулась, как натянутая жила, и… ослабла. Не оборвалась. Переключилась.

Где‑то далеко, в сети, на миг вспыхнула новая точка — у каменоломни. Там, где мы стояли днём.

— Всё, — коротко сказал Марэн. — Здесь вы больше никому ничего не должны. Кроме разве что пауков.

— А волчья метка? — напомнил я.

Он подошёл, ловко поддел глину ножом. Маленький кусок отвалился, упал ему на ладонь. Символ волчьей головы блеснул в последние лучи.

— В храмовом архиве, — сказал он, — она будет выглядеть гораздо менее внушительно.

— А в моём — как напоминание, — добавил я. — Что нельзя бросать свои дома.

Элия молча смотрела, как он убирает метку в сумку.

— Мы могли вообще сюда не поехать, — сказала она тихо. — И не знать.

— Не знать — не значит не отвечать, — отозвался Марэн.

— В моём мире, — хмыкнул я, — это называлось «незнание закона не освобождает от ответственности».

— В твоём мире хоть кто‑то это всерьёз верил? — спросил он.

— Пару раз на моих глазах — да, — сказал я. — Когда всё падало.

Мы помолчали. Мельница стояла, как старая ошибка, которую признали, но не исправили до конца. Просто перестали делать вид, что её нет.

— Что дальше? — спросил Райн.

— Дальше, — сказал я, — ждём, когда волки поймут, что их лазейка закрылась. И слушаем, с какой стороны они попытаются отгрызть в следующий раз.

— И молимся, — добавил Хольгер.

— А ты? — повернулся ко мне Марэн. — Ты молишься?

Я подумал.

— Я считаю, — ответил я. — Варианты. Риски. Сроки. Если это и есть местная молитва — то да.

Он усмехнулся — на этот раз чуть заметнее.

— Тогда считай быстрее, дух, — сказал он. — Весна ближе, чем кажется.

Мы сели на лошадей.

На обратном пути мельница быстро спряталась за поворотом. Но нить в груди ещё долго помнила её вкус — вкус старого, вычищенного бага, который слишком долго считали «неважным».

Граница чуть‑чуть выпрямилась.

Мир — нет.

Весна подкрадывалась не только по календарю, которого у меня не было, но и по почте, которая у меня была слишком.

Вестники таскали бумаги, как муравьи — крошки. С утра до ночи: туда, обратно, по Домам, в храм, из храма. Узел гудел, как офис в последний день квартала.

— Восток ответил, — сказал Таль.

Это были хорошие новости. Настороженно‑хорошие.

Мы сидели в библиотеке, которая уже больше напоминала штаб: половина столов завалена сводками, другая — чернильницами, третья — чьими‑то кружками. Да, у нас уже были кружки. Местные приспособились.

— Как ответил? — уточнил я. — «Получено. Удалено»?

Таль расправил свиток. Бумага хрустнула, как суставы старого юриста.

— Дом Элленштейнов, — сухо сообщил он, — «с признательностью вспоминает помощь Дома Райхеров»… — он покосился на меня. — Ты хотел этих формулировок? Лови. — «…и выражает искреннюю обеспокоенность нынешним положением меньшего Дома, на который оказывает давление более сильный сосед».

Я почувствовал, как у меня внутри что‑то довольно ухмыляется.

— «Оказывает давление» — это мило, — сказал я. — Почти видишь лапу на шее.

— Дальше лучше, — заметил Таль. — «Мы не смеем посягать на дела северян, но полагаем, что храм и корона не могут остаться слепы к явному неравновесию сил».

— Они кидают мяч выше, — тихо сказала Элия. — В храм. В корону.

— И делают это через нас, — добавил я. — Мы — удобный предлог. «Мы тут маленькие, но смотрите, что волки творят».

— Они не обещают прямой помощи, — мрачно заметил Райн из угла. — Ни людей, ни денег.

— Мне пока нужны не люди, — покачал я головой. — Мне нужны свидетельства. Чтобы когда Нордвальды начнут орать «мы всего лишь выполняем старые договоры», у нас была пачка ответов: «тогда почему весь восток считает, что вы перегибаете?».

Таль отложил первый свиток, взял второй.

— Дом Линдхофов, — сообщил он. — Твои любимые южане.

— Те, у кого твой покойный дядя вытаскивал задницу из пожара? — уточнил я для Элии.

— Те же, — кивнул Таль. — Слушайте. — Он прочёл: — «Дом Линдхофов помнит, как Дом Райхеров не отвернулся в час нашей нужды…» — голос у него стал сухо‑язвительным. — «…и, хотя наши владения далеки, а силы ограничены, мы разделяем тревогу за судьбу любого Дома, который, оставаясь малым, попадает под тень слишком большого».