— Отличный мотивационный пакет, Орлов, — пробормотал я. — Зарплата — чужие жизни, бонус — гипотетический портал домой.

Где‑то в дальнем углу комнаты скрипнула половица.

Я вздрогнул, поднял голову.

В проёме осторожно показалась Линда, прижимая к груди стопку чистой бумаги.

— Можно? — спросила она.

— Если ты принесла ещё договоры — нет, — отозвался я. — Если еду — да.

Она чуть растерянно улыбнулась.

— Еду потом. Мастер Таль сказал, что ты, наверное, уже забыл, что день идёт. Я… — она поколебалась, — я слышала, как во дворе говорили про волка.

— Что именно?

— «Он ушёл злой», — честно передала она. — «Наши не прогнулись». «Дух у нас, как пёс, вцепился ему в глотку словами».

Я усмехнулся, хотя внутри всё ещё тянуло холодом.

— Отлично. Пусть так и ходит. Пёс, волк… какая разница, лишь бы они помнили, что за каждое слово здесь придётся отвечать.

— А если они ответят мечами? — спросила она тихо.

— Ответят, — сказал я. — Вопрос — где и как. Наша задача — сделать так, чтобы им пришлось нарушить свои же святые бумажки. Тогда хотя бы половина мира увидит, кто здесь на самом деле зверь.

Она задумалась, жуя губу.

— На кухне уже говорят, что волки без бумаги — воры, — выдала Линда. — Смешно звучит, но…

— Но это хорошее начало, — кивнул я. — Воры стесняются. Воины — нет. Пусть им будет стыдно.

Она поставила бумагу на край стола, помедлила у двери.

— Ты… — начала и запнулась.

— Да?

— Ты когда говорил во дворе… ты не боялся?

— Боялся, — ответил я. — Просто у меня нет привычки молчать, когда кто‑то приходит в дом и говорит: «мы тут поживём, вы же не против».

— В Нижних так не делают? — робко уточнила она.

— В Нижних, — вздохнул я, — если к тебе приходит кто‑то с такой улыбкой, ты проверяешь, не украл ли он уже твой кошелёк, пока говорил. Мне проще подозревать, чем верить.

Она кивнула, как будто это было очень мудро.

Может, для неё и было.

Когда она ушла, я ещё какое‑то время сидел, глядя на закрытую дверь.

В голове настойчиво вертелась фраза: «говорящий договор».

Так нас теперь будут звать.

Волки — точно. Храм — возможно. Дом — пока не решил.

Я взял перо и под листом с задачами добавил новую строку: «Обратка Нордвальдов: быть готовым».

И ещё одну, честнее: «Не сойти с ума до весны».

Чернила чуть растеклись.

Как всегда — там, где пишешь самое важное.

У любого ада есть служба доставки. В этом мире её звали «вестниками».

Мальчишки и девчонки с быстрыми ногами, лошадьми поприличнее моих прежних маршруток и печатями на шнурках.

Утро началось с того, что один такой ввалился в библиотеку, как срочное письмо в общий чат.

— Господин дух! — выдохнул он, оглядываясь так, будто ждал, что я вылезу из стены.

Я вылез из‑за стола. С чернильными пальцами, помятым воротом и ощущением, что спал слишком мало, а дел слишком много. Классический понедельник, только без календаря.

— Просто «дух», — поправил я. — Иначе мне захочется выдавать вам всем задачи по согласованию.

— Мастер сказал, — мальчишка перевёл дух, — что вы хотели видеть, как уходят послания.

— Хотел, — признал я. — Неприлично отправлять пакеты в сеть и ни разу не смотреть, что с ними делают.

Таль возник рядом, как обычно, из воздуха и шелеста бумаги.

На нём был тот же тёмный камзол, но к нему прибавилась плоская кожаная сумка через плечо — шаманский мешочек любого завхоза.

— Я думал, ты занят границей, — буркнул он. — Но раз уж решил лезть во всё… пойдём.

Мы спустились не во двор, как вчера, а ниже.

Холодом тянуло уже не от бойниц, а от камня — сырым, сыроватым.

Лестница вывела в коридор без окон. Только факелы в железных скобах и стены, которые явно видели больше, чем я хотел о них знать.

— Это что у вас? — спросил я. — Серверная?

— Узел, — отозвался Таль. — Место, где Дом протягивает свои линии наружу. Ты ждал, что это будет красиво?

Не ждал, но было интересно.

Узел оказался залом. Не таким помпезным, как у храма, но с претензией. Высокий потолок, из которого свисали пучки светлых нитей, словно перевёрнутая паутина.

Вдоль стен — каменные столбы с вырезанными на них печатями. Между столбами — по двое вестников, некоторые из них уже в седле: в зал вели широкие ворота, сейчас приоткрытые.

Воздух дрожал, как летом над асфальтом. Только это было не тепло. Магия. Сеть.

Я поёжился.

Где‑то в груди нить договора тихонько дёрнулась, признавая знакомую архитектуру.

— В твой мир передают вести через… — Таль поискал слово, — воздух?

— Пока так, — сказал я. — Но иногда и через провода. У нас тоже есть свои узлы.

Он хмыкнул, но не стал копать.

— Вестники, — кивнул он в сторону ближайших, — несут письмо до ближайшего храма, замка или узла. Там уже переписывают на свою бумагу. Линии… — он ткнул подбородком в потолок, — связывают не конверты, а факты: что письмо ушло, что оно принято.

Святые печати следят, чтобы никто не сказал, что «ничего не приходило», если узел уже разжёг линию.

— Отказаться от уведомлений нельзя, — перевёл я. — Приятная система.

— Приятная — для тех, кто любит бумагу больше меча, — ворчливо отозвался он. — Впрочем, нас это сегодня устраивает.

Наши два письма ждали у центрального столба. Свитки, уже промаркированные, перевязанные, каждый — с маленьким глиняным знаком, в который впиталась часть воска с печатей.

Один — короче, плотнее: храму. Второй — длиннее, с дополнительным листом: Нордвальдам.

— Хочешь сам вложить? — спросил Таль. — Или боишься, что тебя от этого ещё сильнее свяжет?

Я на секунду задумался. Нить в груди подрагивала, как кошка при виде открытого шкафа.

— Если сеть уже знает обо мне, — сказал я, — хуже не станет. Лучше… тоже вряд ли.

— Смелые слова, — хмыкнул он. — Тогда вот.

Он вложил короче свиток в мою руку. Глина на крохотной бирке была тёплой, будто живая.

Я подошёл к столбу, на котором вырезали символы храма. Что‑то похожее на крест, но с кольцами, нитями и странным знаком в центре — как узел на трубе, который никто уже не помнит, зачем поставили.

— Просто… приложи, — подсказал Таль. — Печать к печати.

Я коснулся биркой вырезанного углубления.

На секунду — ничего.

Потом глина под пальцами чуть нагрелась, тёплая волна прокатилась по руке до плеча, оттуда — к груди.

Нить договора вспыхнула — не ярко, не больно, но ощутимо. Как если бы кто‑то пингнул в сеть: «здесь новый узел, учтите».

Перед глазами, на секунду, мир чуть смазался. На месте столба вспыхнул призрачный силуэт чего‑то большего: огромный, уходящий вверх и в глубину столб, из которого тянулись линии.

Молочно‑белые, уходящие за пределы зрения. На некоторых — слабые огоньки: чужие Домы, чужие храмы.

Я видел это всё не глазами — где‑то внутри.

Сеть. Реестр. Мировой реестр обязательств, переполненный до безобразия.

— Видишь? — тихо спросил рядом Таль. — Или только я радуюсь железкам?

— Вижу, — выдохнул я. — Плохо, но вижу.

— И?

— И это… — я подбирал слово. — Грязно.

Он удивлённо фыркнул.

— Обычно храмовники говорят «светло», когда описывают линии.

— Свет — это хорошо. Но у вас тут вместо аккуратных каналов — свалка проводов, — сказал я. — Узлы налеплены один на другой, петли на петлях. В некоторых местах — чёрные пятна, как оплавленные места.

Мне на секунду показалось, что один из таких тёмных сгустков шевельнулся в ответ на мой взгляд. Не к нам — куда‑то в сторону, вверх, туда, где тянулась особенно толстая жилка. Вверх. Или вниз. Спорный вопрос.

— Отведи, — негромко сказал Таль. — Иначе тебя затянет смотреть.

Я оторвал бирку от столба. Видение погасло — будто кто‑то выключил экран. Остался обычный камень, трещины, вкрапления. Серый мир. Хороший, понятный.